К 80-летию начала контрнаступления Красной Армии под Москвой

5 декабря 1941 года началось наступление советских войск под Москвой. Первым в контрнаступление перешёл Калининский фронт (командующий И.С.Конев), а на следующий день к нему присоединились Западный фронт (командующий Г.К.Жуков) и правое крыло Юго-Западного фронта (командующий С.К.Тимошенко). Значение этого события невозможно переоценить. Результатом контрнаступления стал разгром немецких войск – первый в истории вермахта, и предотвращение захвата Москвы: линия фронта была отодвинута от столицы более чем на 100 километров. 7 января контрнаступление переросло в полноценную наступательную операцию, в ходе которой РККА перехватила военную инициативу, и, как многим казалось зимой, сделала это навсегда. И хотя будущее оказалось не столь радужным, Сталинградская битва проходила уже в иной военной и социально-психологической обстановке. Благодаря московской битве вопрос о сдаче Москвы был снят с повестки дня, как, впрочем, и угроза существованию советского государства.

Но ещё в конце ноября судьба страны висела на волоске. Это был своеобразный «момент истины», когда решалась судьба не только нашей Родины, но и мира. Отсюда, в частности, возникает стремление увидеть этот момент предельно наглядно, отчётливо. Ведь каждый гражданин России имеет право сказать: судьба моей страны это и моя судьба. И даже самые далёкие исторические события становятся частью самосознания. 1941 год продолжает жить в каждом из нас.

И если фронтовые события объективно оказываются главными и, вследствие этого, становятся более зримыми, то повседневная жизнь тыла уходит в тень, ускользает от нашего внимания. Но без тыла никакой фронт невозможен. Это в полной мере относится и к Москве, ставшей осенью прифронтовым городом. И жизнь в этом городе стала течь по особым, прифронтовым законам и правилам.

К сожалению, сегодня очень сложно представить реальную, повседневную ситуацию того времени. За 80 лет многие детали стёрлись из памяти, чему-то с течением лет уже не уделяется должного внимания. Неизбежно вступает в дело и мифотворчество: время постоянно норовит добавить к прошлому что-то новое, актуальное для современности.

К числу одного из главных мифов, связанных с Московской битвой, относится убеждение, что в Подмосковье уже осенью пришли необычайно сильные морозы, повлиявшие на действия немецких войск. Происхождение этого представления очевидно: немецким генералам выгоднее было обвинять в собственном поражении генерала Мороза, нежели признавать, что их переиграл советский Генеральный Штаб. К сожалению, в последние десятилетия генерал Мороз стал любимым персонажем и у ряда отечественных либеральных историков и публицистов.

Сама по себе идея, что мороз мог помешать одной армии и, в то же время, помочь другой, выглядит абсурдно. Погода действует на всех одинаково. А если кто-то не утрудился озаботиться доставкой зимнего обмундирования на фронт, это проблема не мороза, а командования войсками. Но представление о суровом морозе в ноябре-декабре 1941 года не соответствуют и реальным фактам. Тридцатиградусный мороз, о котором пишут немцы в своих мемуарах, Москву и Подмосковье посетил, но совсем не в это время, а несколько позже, когда военная инициатива уже была перехвачена советскими войсками.

Большая часть этого решающего для жизни страны момента прошла в вполне сносных погодных условиях. В течение 21-30 ноября температура колебалась в диапазоне от -10 до -4 градусов. Относительно лёгкий мороз сопровождался умеренными снегопадами. В тот год снег по сегодняшним меркам выпал очень рано, ещё в конце октября, но постоянных метелей и буранов не наблюдалось. В последний день осени началась кратковременная оттепель, которая внезапно в ночь на первое декабря превратилась в –13 градусов. А далее, до 5 декабря температура каждый день прыгает, и эти прыжки оказываются достаточно резкими: в ночь на 2 декабря –17 по Цельсию, днём –17, в ночь на 3-е температура продолжает падать: –17,7 °С, но уже днём столбик термометра повышается до –2,3 °С. Далее начинаются качели: ночью на 4 декабря –21,5 °С, днём опять повышение – до –10,2°С, в ночь на 5 декабря начинается самый холодный отрезок, но он длится всего четыре дня. В ночь на 7 декабря температура падает до –25,4°С. Это – рекорд сезона. Но днём 8 декабря на улице – всего –7,9°С, а к вечеру наступает оттепель. И эта оттепель продолжается в течение всей недели. Тема погоды на время исчезает из московских дневников. И именно в этот короткий период немецкие войска начинают откатываться назад. Морозы вернутся под Новый год, но к тому времени итог контрнаступления уже был предрешён.

Воспоминания о том, что декабрь был «очень холодным», связаны не с погодой на улице, а с холодом в домах. Отопление жилых домов было сведено к минимуму, люди спали, не раздеваясь. «Внутренний холод» с течением времени трансформировался в представление о холоде внешнем.

Если попытаться метафорически описать Москву конца ноября и начала декабря, то в первую очередь напрашивается слово «тёмная». Днём Москва темна благодаря пасмурному небу, что, кстати, хорошо: город реже подвергается бомбардировкам, а вечерами, которые в это время года наступают очень рано, город падает в кромешную тьму. В столице действует режим затемнения. Он был введён ещё летом, и уже тогда многие жители столицы, опоздав вернуться домой засветло, испытывали дискомфорт и дезориентацию. К зиме ночная темнота сгущается, становится плотнее. Но и прохожих в это время на улицах нет: с 19 октября действует приказ об осадном положении. Находится на улице с 24.00 до 5.00 жителям было запрещено.

К концу осени Москва стала не только темнее, но и тише. Из города эвакуировано множество предприятий, население также сократилось. К началу 1942 года оно составляло 48% от довоенного уровня. 900 тысяч человек ушли на фронт. Последний крупный фронтовой поток – второе московское ополчение, был сформирован в ноябре. Большая часть этого ополчения не дожила до нового года.

Другой поток устремляется на юг и на восток. Это – эвакуируемые и эвакуирующиеся. Их число также значительно.

Вследствие сокращения населения в городе внезапно появилось множество пустых квартир и домов. Сегодня можно попытаться представить ситуацию, когда в многоквартирном доме живут три-четыре семьи. А всё остальное домовое пространство пребывает в запустении. Глядя в окно из своей квартиры можно попытаться разглядеть контуры с детства знакомой улицы, но сделать это не просто. «Дома с заклеенными бумажными полосками окнами и затемнёнными шторами казались безжизненными. Не было видно ни одного окна, манившего в тепло и уют живших в них семей» (В.Зиновьева).

Среди всех шумов в этот период в ночной Москве господствует шум ветра. Иногда громыхнёт трамвай. С середины двадцатых чисел ноября на этом транспорте едут на фронт красноармейцы: немцы совсем рядом. Именно поэтому на окраинах Москвы, и не только там, слышен гул артиллерийской стрельбы. Он и далеко, и близко – одновременно.

Москвичи стараются не выключать радио. К ночи оно замолкает, но если на подходе к столице замечены вражеские самолёты, внезапно пробуждается громким: «Внимание! Воздушная тревога!». Бывает, что оно выкрикивает это предупреждение по несколько раз за ночь. Вторят сирены на улицах. Порой тревоги оказываются ложными. Но, конечно, далеко не всегда. «Истинная свобода сегодня – это решение спускаться тебе в бомбоубежище сегодня или нет» (М.Пришвин). Своеобразная модификация экзистенциализма.

К концу декабря количество налётов уменьшается. Но радио продолжает регулярно сообщать о воздушной тревоге, не обращая внимания на время суток.

Утром городская пустота заявляла о себе отсутствием транспорта. Безжизненной, лишённой автомобильного движения выглядела улица Горького – главный проспект столицы: подавляющее большинство автомобилей было передано фронту. Общественный транспорт так же был сокращён. На пустых магистралях иногда, вне всякого расписания, появлялся трамвай, собиравший и выгружавший случайных прохожих на протяжении всего маршрута.

Ландшафт улиц так же изменился. К заколоченным и заклеенным окнам добавились следы бомбардировок – руины, воронки, осколки стекла. В воспоминаниях и дневниках москвичей отмечается обилие баррикад, противотанковых траншей и ежей в городе. Их разберут к лету, но осенью их число значительно. Город не собирается сдаваться без боя. И если немцы всё-таки дотянулись бы до Москвы, их ждали бы изнурительные уличные бои, аналогичные сталинградским. Наверное, каждый, кто проходил мимо таких баррикад, про себя решал вопрос о том, где в этот момент будет он сам… А над московским небом кружат дирижабли – символы войны, долженствующие стать преградой для немецких самолётов, но в действительности их вклад в оборону столицы оказался скромным. Хотя несколько самолётов они всё же «сбили».

 

Темноту, пустоту и холод Москвы декабря 1941 года дополняет ставший обыденностью голод. В Москве он был несопоставим с ленинградским, но хроническое чувство недоедания стало нормой. «Мечтаю о кошке», – написала в своём февральском дневнике одна московская художница. И кошка ей была нужна отнюдь не для того, чтобы её гладить… Дефицит чувствуется во всём. Коробок спичек, чья довоенная цена составляла 12 копеек, в начале ноября в подмосковном Пушкино достигала 10 рублей (Л.И.Тимофеев). Цены на продукты питания для многих людей оказывались запредельными. А продуктов, отпускаемых по карточкам, – недостаточно. За хлебом по утрам выстраиваются длинные очереди в надежде, что «хлеб вот-вот привезут». Далеко не всегда эти надежды сбывались.

В этой ситуации получает развитие чёрный рынок. В данном случае речь не идёт о перепродаже чего-то сверхнеобычного. Главные предметы купли-продажи – хлеб и другие продукты питания. Развивается бартер. Стихийно появляется своя валюта (водка).

На этом рынке торгуют часто тем, что помог достать случай. Интересное наблюдение содержится в дневнике профессора Тимофеева: «Красноармейцы голодные и продают на базарах то, что плохо лежит на дачах, им предоставленных». Это – вести из Пушкино. А вот информация от газеты «Правда» за 7 декабря: ««Городская милиция арестовала лиц, занимавшихся спекуляцией хлебом. Ряд дел рассмотрен Военным трибуналом. За спекуляцию хлебом приговорены: Д.А.Ходкина – к 10 годам лишения свободы, Ф.Н.Колабин – к 6 годам лишения свободы, В.Ф.Новосёлова – к 7 годам лишения свободы, В.В.Николаев – к лишению свободы на пять лет». Г.Андреевский приводит случай, когда была арестована женщина, мать нескольких детей, решившая однажды спекульнуть батоном белого хлеба. Будучи арестованной, она повесилась в камере в предновогоднюю ночь…

Дефицит распространяется и на бытовые вещи, прежде всего – на одежду и обувь. Новые вещи купить негде, починить старые тоже. «Группа депутатов Киевского райсовета провела обследование состояния бытового обслуживания населения. …Райисполком вынес решение – в пятидневный срок дополнительно открыть семь мастерских по ремонту обуви и восемь мастерских по ремонту одежды. Три новые мастерские по ремонту обуви и три мастерские по ремонту и переделке платья организованы в Советском районе. В них работают, кроме мастеров, домашние хозяйки и подростки, только что окончившие специальные курсы. Набор на эти курсы продолжается». (Это газетное сообщение датируется 17 декабря). Можно только попытаться представить, какие очереди выстроились в эти мастерские в конце месяца.

Но основное время в жизни большинства москвичей занимает не поиск продуктов, а повседневная, часто не знающая выходных работа. Продолжительность рабочего дня далека от стандартов довоенного времени. Помимо основного, восьмичасового рабочего времени активно практикуется время сверхурочное. Работают часто до полного изнеможения: фронту нужны снаряды и оружие. При этом рабочие специальности осваивают те, кто в довоенное время никак не планировал этого делать, например, учителя, научные работники, домохозяйки… В рабочих коллективах преобладают женщины и подростки. Ряд заводских профессий, ещё совсем недавно считавшихся исключительно мужскими, теперь «отданы» женщинам. И женщины справились. Москва во все месяцы войны оставалась важнейшим индустриальным центром страны.

Военные события привнесли раскол в московское общество между теми, кто остался в городе – работать и, возможно, защищать его, и теми, кто уехал. 4 декабря информатор из спецгруппы НКВД сообщает: «Часты разговоры об эвакуировавшихся из Москвы, о вселении в их квартиры и пр.». Он передаёт разговор, услышанный в очереди: «Те, кто сбежал, больше Москвы не увидят… Вы, бабы, посмелее (относительно переселения в лучшие квартиры). Они уехали свои шкуры спасать, а мы на трудовом фронте работаем». Эта грань ощущалась в Москве и в первые послевоенные годы.

Но помимо пустоты на улицах и в магазинах в жизни Москвы врывалась пустота иного рода – информационная. Население крайне слабо представляло, что происходит на фронте.

Государство уже в самом начале войны постаралось в максимальной степени монополизировать источники информации. Частное владение радиоприёмником стало государственным преступлением. Эта, безусловно оправданная, мера поспособствовала возникновению информационного вакуума: СМИ крайне неохотно рассказывали в начале войны о реальном положении на фронтах, подменяя информацию фольклорными повествованиями о героических деяниях новых русских богатырей – танкистов, автоматчиков, лётчиков из всевозможных энских частей. Что можно понять из следующего утреннего сообщения Совинформбюро: «В течение ночи наши войска вели бои с противником на всех фронтах». Эта фраза звучала в ноябре, и продолжала звучать в первой декаде декабря. В ноябре наши войска отступали. В начале декабря перешли в наступление. Но содержание сообщения от этих событий никак не зависит.

В такой ситуации дефицит реальной информации компенсируется слухами. А слухи, в свою очередь, способствуют возникновению паники. Именно информационный коллапс привёл, в частности, к возникновению московской паники 15-17 октября, когда реальная власть в городе, по сути, отсутствовала. Предпосылки для повторения этого события возникают в конце осени. 27 ноября по столице начал стремительно распространяться слух, что немцы уже в Химках, а рота немецких мотоциклистов появилась у метро «Сокол». Можно предположить, что в тот же день нашлись и те, кто видел немцев на Соколе своими глазами. Но, в итоге, новой паники не возникло. Все панические настроения были блокированы самим обществом. Всё тот же информатор НКВД 4 декабря сообщает: «Многие считают, что Москва вообще уже вне опасности, что Гитлеру конец…» Никакого контрнаступления ещё не было. Враг стоял у городских ворот. И, не смотря на это, в обществе присутствовала уверенность, что «победа будет за нами». В этой уверенности проявилось непосредственное доверие общества к своему государству и ВКП(б). (Нечто похожее историк ленинградской блокады Н.Ломагин обнаруживает в донесениях НКВД, касающихся текущих настроений ленинградцев, а там ситуация была намного более жёсткой). Сторонникам идеи, что предвоенная советская власть была сущностно антинародной, стоит посоветовать только одно: читайте материалы НКВД!

О советском контрнаступлении 5 декабря газеты и радио также промолчали. И молчали они об этом долго. Д.И.Ортенберг, ответственный редактор «Красной звезды», 11 декабря записывает в своём дневнике: «Из тех рукописей, что печатаются, тщательно вычёркивается слово «контрнаступление»…» Впрочем, к тому времени о советском наступлении в Москве уже знали все. Власть в очередной раз перестраховалась и обманула саму себя.

О начале наступления москвичи узнали почти сразу же. Сейчас мы можем только догадываться как это могло произойти. Как первые из тех, кто узнал эту весть, почти бегом проделывали путь до своих родственников и знакомых – по сугробам, мимо завалов и воронок, чтобы, переступив пороги холодных квартир и сельских домов, которых в той Москве ещё было предостаточно, суметь сказать главное: «Началось!». И многим тогда верилось, что это наступление откроет путь к скорой победе. К началу мая 1942-го Москва была пропитана ощущением, что «война скоро кончится». Хотя до завершения войны оставалось ещё три долгих года.

Сергей Иванников