Из книги Александра Пыжикова «Корни сталинского большевизма» [1]

Согласно марксистским канонам, главной целью партии провозглашалась мировая революция: именно на её приближение (а точнее, разогрев) направлялись силы молодого советского государства. Россия же, как отдельная страна, интересовала большевистскую элиту преимущественно в качестве плацдарма или первой ступени для более масштабных революционных дел. Более того, Россия, где большевики волею судеб оказались у власти, вызывала у партийного истеблишмента той поры стойкое неприятие; прежде всего это касалось её прошлого, по их убеждению, отсталого и дикого. Иными словами, образ России ассоциировался с самыми негативными варварскими чертами. Но большевистские идеологи шли дальше, ставя под сомнение употребление самого слова «русский». В частности, это не уставал повторять главный партийный историк М. Н. Покровский. Столп марксистской науки предрекал полное забвение терминов «русский» и «великорусский», от которых веяло контрреволюционностью. Вместо этого считалось правильным говорить о проживающих в России различных народах.[2] Эта установка проводилась на всех крупных (не только партийно-советских) мероприятиях того периода. Например, на краеведческом съезде 1927 года приветствовался сбор сведений о культуре и быте различных национальностей страны. И когда один из участников призвал не забывать в этом отношении и о русских, его подвергли форменной обструкции. [3]

Теория подкреплялась обильными историческими изысканиями, в которых научно обосновывалась следующая мысль: русское прошлое представляет собой непрерывную череду грабежей и захватов других народностей. Изначальной родиной так называемых великороссов объявлялась небольшая территория между Окой и Верхней Волгой, где ныне расположена Московская промышленная область. Из этого района распространялась экспансия проживавших там воинственных сил. Причём осуществлять завоевательную политику в западном направлении им было затруднительно, поскольку на пути оказывались намного более культурные и развитые литовцы, поляки, немцы, шведы и т. д. Войны с ними не приносили ничего, кроме неудач. [4] А вот на Востоке жили более слабые соседи, поэтому их беспощадное «искоренение» и стало целью московских владык. К концу XVII века удалось подчинить множество земель – русские отряды добрались аж до Тихого океана. В итоге эту огромную территорию и стали называть «Россией», а населявшим её разнообразным народам было приказано именоваться «русскими», хотя подавляющее большинство не понимало ни одного слова из того языка, на котором говорили в Москве. Отсюда следовал вывод: «русский» означает не национальность, а лишь «подданство» по отношению к русскому царю! Вот, например, все крепостные крестьяне графов Шереметьевых назывались «шереметьевскими», так и все подданные русских царей считались «русскими». [5]

Большевистская пропаганда двадцатых годов с явным удовольствием эксплуатировала образ России, как «тюрьмы народов». Как авторитетно заявлял М.Н.  Покровский, «Великороссия построена на костях «инородцев», и едва ли последние много утешены тем, что в жилах великороссов течёт 80 % их крови».[6] Разумеется, порабощённые народные массы всеми способами пытались сбросить гнёт царя и помещика. Поэтому русская история, если отрешиться от взглядов придворных историографов, соткана из череды конфликтов и восстаний – до середины XIX века крестьянских, а потом рабочих – с ярко выраженной национальной составляющей. [7] Определение «тюрьма народов» распространялось не только на Российскую империю под скипетром династии Романовых, но и на древнее Московское княжество. Его столица – признанный центр притяжения земель – воспринималась не иначе, как «укреплённой факторией в финской стране», то есть, по сути, типично колонизаторским городом, который возник на землях, густо заселённых ещё в доисторические времена. [8] Тоже самое говорили и ещё об одном великорусском центре – Нижнем Новгороде, который в начале XVII столетия (в Смутное время) сыграл судьбоносную роль в истории страны. (Само название новой русской пограничной крепости свидетельствует о том, какое значение придавали ей завоеватели. [9]) С опорой на новейшие археологические данные утверждалось, что этот город не заложен, как считалось, в 1221 году, а возник на месте существовавшего «инородческого» поселения, разграбленного и разорённого русскими лет за пятьдесят до этого. Причём это было не просто поселение, а столица мордвы – народа, ставшего в ту историческую эпоху основной жертвой русских захватчиков. Так что это ни в коем случае нельзя было считать заселением пустых земель, «где там и сям бродили дикие охотники». Напротив, перед нами «изнасилование и угнетение» довольно густо населённой земледельческой страны, чья материальная культура мало уступала русской культуре. Поселенцы превосходили местное население лишь в военном отношении – лучшем вооружении и боевой организованности.[10]

В свете «передовой» большевистской мысли 1920-х годов никогда не были «Русью» и такие центры, как Новгород и Владимир. [11] Да и Московское государство XVI-XVII веков не считалось национальным образованием великороссов. Помимо остатков финских племён, порабощенных ранее, оно вобрало в себя завоеванных татар, башкир, чувашей; тогда же произошло покорение мелких северных народностей, началось присоединение Сибири. [12] В имперский период эта политика проводилась ещё настойчивее. При Екатерине II и Александре I была поделена Польша, в состав России вошли Привислинские губернии и Финляндия, было закрепощено Закавказье и т. д. Таким образом, русские всегда прикрывались разговорами о благотворном влиянии на соседние земли, хотя на деле «собирали то, что лежало в чужих карманах». [13] Как заявил мэтр советской науки Покровский на первой Всесоюзной конференции историков-марксистов: «В прошлом мы, русские… величайшие грабители, каких можно себе представить». [14]

Истинную цель колонизаторов ученые двадцатых годов видели в насильственной русификации ради удовлетворения потребности в рабочей силе, точнее – в рабах.[15] Никакой политической идеи, а исключительно экономическая прагматика. Князья, цари, а затем и императоры помогали русской феодальной знати выжимать соки из покорённых народов. Именно здесь берёт начало вынашиваемая в те годы теория торгового капитализма. Её смысл состоял в нейтрализации дореволюционной историографии, признававшей государство главной организующей силой всех созидательных процессов. Теперь же эта сила, в согласии с классическими марксистскими канонами, усматривалась в сугубо экономической плоскости. Создателем концепта «торговый капитализм» стал всё тот же М. Н. Покровский, жаждавший «разоблачать дипломированных лакеев».[16] По его логике, торговому капиталу необходимо расширение оборотов, а, следовательно, и присоединение новых территорий. Русские помещики повсюду основывали свои поместья – своего рода «фабрики» по производству зерна, и превращались в «агентов торгового капитала». Потребности этих агентов обусловили бурное развитие крепостного права и барщинного хозяйства. Отсюда и гипертрофированное внимание к проблеме хлебных цен – «визитной карточке» торгового капитализма как такового. По Покровскому: для понимания тех или иных событий прошлого необходимо учитывать цены на зерно.[17] Конечно, такие навязчивые научные интерпретации не могли не вызывать недоумения. Как иронизировали поступавшие в Институт красной профессуры (экзамен принимал сам Покровский), стоит на любой заданный вопрос ответить, что «причина в изменении хлебных цен» – и успех гарантирован.[18]

Усиленно утверждая свою концепцию, автор явно утрачивал чувство меры. Например, Покровский объявил предводителя знаменитого крестьянского восстания Емельяна Пугачёва крупным купцом, торговавшим в Волжском бассейне и имевшим коммерческие интересы даже в восточных странах.[19] Народный вождь предстает в окружении других ему подобных предпринимателей, выдает местному купечеству «охранные грамоты» на ведение торговли. В завершение Покровский делает любопытное обобщение: все тогдашние политические агитаторы тяготели к торговле. [20] И в случае с пугачёвщиной мы имеем дело с «настоящей буржуазной революцией эпохи торгового капитала». [21] Разумеется, Покровский не мог обойти свою излюбленную тему – участие в восстании нерусского населения. По его словам, поволжские народы громили помещичьи усадьбы и церкви, иными словами, всё то, что считали «великорусским». При этом никакого преклонения восставших перед Пугачёвым, объявившим себя российским императором, Покровский обнаружить не смог. Зато осознал другое: восстание потерпело неудачу потому, что не сразу двинулось на «логово великороссов» – Москву и Петербург.[22]

Понятно, что такие взгляды обедняли многообразное отечественное прошлое, но Покровского это не смущало. По его словам, сама «русская история гораздо более монотонна, более однообразна, чем западная».[23] Тем не менее, ощущая уязвимость собственных научных трактовок, профессор счёл не лишним прибегнуть к проверенной защите – ленинскому наследию. На Всесоюзной конференции историков-марксистов он предусмотрительно просил не оказывать ему столь высокую честь и не связывать с его именем теорию «торгового капитализма». Авторство он уступал непосредственно Ленину, ссылаясь на отрывки из его известной работы «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» Будущий вождь мирового пролетариата размышлял в ней о капиталистах-купцах, создающих подлинно национальные связи. [24] Такие цитаты подкрепляли аксиому о торговом капитале, как всесильном дирижёре русского исторического процесса, а кроме того, позволяли утверждать, что всё давно осознано самим Лениным. «Я оказался Колумбом после открытия Америки, – объяснял предусмотрительный Покровский, – и не подозревая, что берега уже открыты…»[25]

Насаждение большевистского доктринерства неизбежно вело к нагнетанию настоящей истерии вокруг столпов российской исторической науки. Обструкции подверглись труды Н. П. Карамзина, в которых проводилась мысль о спасительности самодержавия для Российского государства.[26] Богатейшее творчество С. М. Соловьёва использовалось главным образом для того, чтобы показать, как помещики, купцы, церковь и власть ведут совместную борьбу с революционными устремлениями народных масс, ненавидящих своих угнетателей. [27] Под сомнение ставилась и научная состоятельность В. О. Ключевского: его признавали лишь узким специалистом по истории Московского государства второй половины XVI века. [28] Особенную же неприязнь советских учёных вызывали здравствующие представители русской исторической школы, полагавшие, что одним из факторов возвышения Москвы было именно национальное самосознание. В вину им ставилось чрезмерное увлечение великороссами и пренебрежение к многочисленным малым народностям. Вместо того, чтобы показывать их заслуги перед российской историей, представители старой школы ограничивались констатацией вхождения различных народов и тех или иных территорий в состав России. Одного из видных русских специалистов, С. Ф. Платонова, обвиняли в том, что он оправдывает «разорение и уничтожение» волжских национальностей ради возвышения всё того же великорусского народа и выступает в роли неприкрытого апологета великодержавных идей.[29] Вообще, преемственность между трудами царских и некоторых советских историков считалась очевидной. Партийную элиту раздражало то, с каким усердием учёные продолжают описывать «великую и неделимую» Россию, таким образом реанимируя старую политическую программу, выступая от имени всё того же класса (т. е. дворянства  – авт.). Они не в состоянии примириться с гибелью старого строя и осознать, что подменить историю народов СССР историей Великороссии не удастся, как не удается заменить диктатуру пролетариата господством буржуазии.[30]

Большие претензии вызывали труды, в которых Октябрьская революция и Гражданская война косвенно сопоставлялись со Смутным временем. В 1920-х годах С. Ф. Платонов, А. А. Кизивитер и др. писали именно об этом трагическом периоде, характеризуя его как серьёзную болезнь, которую пришлось перенести русским людям и государству. В их понимании, смута была обречена на исторически обусловленную гибель, и в этом усматривался намёк на неизбежный провал революции. К тому же народные низы эти авторы описывали как обыкновенных разбойников. Борьба обиженных масс с высшими слоями общества быстро выродилась в ничем не прикрытый грабёж. [31] Так что параллели с революционной действительностью XX века напрашивались сами собой. Особенно многозначительно звучал ключевой вывод: преодолеть смуту и разруху удалось лишь с установлением на русском троне новой династии, объединившей страну. Не остались без внимания большевистской науки работы, посвященные развитию торговли и крепостной экономики. Их авторов упрекали в откровенном превозношении буржуазных отношений, образец которых давало русское прошлое. В рамках издательских программ Академии наук в свет выходили исследования торговых связей Москвы в XVII веке, саратовских помещичьих вотчин, хозяйственной колонизации Сибири, в которых бдительные цензоры находили доказательства неотвратимости капиталистического пути. Учёных подозревали в стремлении расчистить дорогу капиталу, подготовить сознание людей к неизбежности его возвращения.[32]

Конечно, советская наука не собиралась уступать старому миру. Борьба на идеологическом фронте велась за умы молодого поколения. Об этом прямо указывалось в журнале «Историк-марксист»: «Грош цена будет всем нашим разговорам о коммунистическом воспитании и строительстве социализма, если мы не сумеем вырвать наших учащихся из национальной ограниченности… и вывести их на дорогу интернациональной работы, интернациональной борьбы».[33]

Лидер советских учёных Покровский постоянно призывал к воспитанию новой смены и негодовал, что Академия наук продолжает готовить аспирантов по рецептам 1910 года. [34] Дабы переломить ситуацию, Институт истории решили вывести из Академии наук и включить его в состав конкурирующей Коммунистической академии. Пребывание в чисто марксистской атмосфере должно было помочь науке поскорее избавиться от элементов, «абсолютно не подлежавших никакому использованию в советских условиях».[35]

Коммунистическая академия – это детище «ленинской гвардии» и идеологическая цитадель довоенной поры, ныне совершенно забыта. Она была задумана в 1918 году во время работы комиссии по подготовке первой российской конституции. Огромную роль в её создании (ещё под названием Социалистическая академия) сыграли М. А. Рейснер (профессор левых взглядов, возглавлявший политуправление Балтийского флота), Д. Б.  Рязанов (ветеран движения, страстный почитатель Маркса) и всё тот же М. Н. Покровский. Сначала эта организация задумывалась в качестве учебного заведения. Большевистская интеллигенция собиралась оспорить передовые позиции Московского университета на общественно-гуманитарном поприще. [36] Однако в 1923 году её переориентируют на сугубо научную работу и именуют уже Коммунистической академией. В ней начинает действовать ряд институтов общественно-гуманитарного профиля: мирового хозяйства и политики, советского права, а также общества историков-марксистов, статистиков, аграрников и т. д.[37] Обновлённая Комакадемия входит в клинч уже с Академией наук, основанной в 1725 году Петром Великим. Усилению позиций КА способствовало создание под её эгидой специального отделения естественных и точных наук с физико-математической, биологической и психоневрологической секцией. [38] Эти структуры должны были «оплодотворить» естественные науки марксистской методологией. Результаты планировалось изложить в новом энциклопедическом словаре, призванном заменить прежние, объявленные безнадежно устаревшими, издания, включая популярный Гранат. Новый словарь (20-25 томов) должен был базироваться строго на материалистическом мировоззрении и предназначался не выпускникам гимназий и студентам, т. е. людям с определенной образовательной подготовкой, а партийно-советским функционерам, имеющим «большой общественный опыт, великолепно разбирающимся в вопросах общественности». [39]

Ответ на вопрос, чем Комакадемия отличается от своей старшей соперницы – Академии наук, был предельно ясен: «тем, чем Советская власть отличается от Америки, Франции и Англии». [40] Более того, как раз в изживании академизма руководство КА и видело свое преимущество.[41] По убеждению большевистских учёных, подобной научно-организационной конструкции принадлежит будущее, а потому пора перестать рассматривать КА в качестве «второстепенной». [42] Залог тому – опора на наследие основоположников марксизма, ставшее «визитной карточкой» новой советской науки. Здесь никого не смущал тот факт, что К. Маркс и Ф. Энгельс ни о ком не отзывались с таким презрением, как о русских – «величайших носителях реакции в Европе». В пику России они демонстрировали умилённую любовь к той же Польше, призванную нанести как можно больший ущерб восточному соседу. Особенную ненависть вызывало у них самодержавие, служившее препятствием для революционного развития. [43] Сам Маркс искренне удивлялся своей популярности в России. И его больше занимала не судьба революции в этой стране, а уничтожение российской власти. [44]

Такое отношение к России не могло не импонировать большевистским идеологам, собравшимся в Коммунистической академии. И, разумеется, партийно-государственные власти всячески благоволили этому штабу науки. По новому уставу 1926 года Комакадемия получила статус при ЦИК СССР, её считали высшим всесоюзным ученым учреждением. [45] По поручению правительства здесь проводилась экспертиза важнейших законодательных актов: земельного кодекса, гражданского уложения, налогового законодательства и т. д.

…Идеологические установки, образцы которых даны в настоящей главе, предназначались для подготовки борцов за мировую революцию – заветную мечту большевистской элиты, воспитанной на классических марксистских ценностях. Однако с середины двадцатых годов, после масштабных кампаний по привлечению рабочих кадров в партийные ряды, ситуация стала меняться. Постепенно выяснилось, что молодое пролетарское пополнение без энтузиазма воспринимает проповедь о мировой революции и совсем не склонно в массовом порядке жертвовать чем-либо ради светлого завтра в далеких краях. Хорошо замечено, что «основы марксизма, на которых с таким талмудическим начетничеством настаивали пропагандисты, с трудом влезали в голову пролетария». [46] И ленинская гвардия, неутомимо носившаяся с марксистскими предначертаниями, вызывала у коммунистов из народа неоднозначную реакцию. Вместо малопонятных произведений Маркса и Энгельса, они гораздо больше интересовались своей страной, ее прошлым. Например, музыкальная часть торжественного вечера в честь 35-летия Московской партийной организации началась с исполнения отрывка из «Слова о полку Игореве», что подвергло в шок старых большевиков. [47] Новая формирующаяся в недрах ВКП(б) атмосфера превращалась в действенный инструмент внутрипартийной борьбы и стала важным фактором очищения политбюро от лидеров еврейской национальности (Троцкого, Зиновьева, Каменева), а также их сторонников на различных этажах власти.

Наиболее чутко это уловил и использовал И. В. Сталин…

 

[1] Пыжиков А. Корни сталинского большевизма. М., 2015, с. 167 – 178. Об авторе: https://ru.wikipedia.org/wiki/Пыжиков,_Александр_Владимирович

[2] Вступительное слово М. Н. Покровского // Труды первой Всесоюзной конференции историков-марксистов. 28 декабря – 4 января 1929. Т. 1. – М., 1930. С. VIII-IX.

[3] Анциферов Н. П. Из дум о былом: Воспоминания. – М., 1992. С. 368.

[4] Покровский М. Н. К истории СССР (Предисловие к чешскому переводу «Русская история в самом сжатом очерке) // Историк-марксист. Т. 18-19. 1930. С. 18.

[5] Там же.

[6] Покровский М. Н. Возникновение московского государства и «великорусской» народности // Историк-марксист. 1930. С. 28.

[7] Покровский М. Н. К истории СССР… С. 19.

[8] Там же.

[9] Там же, с.19 – 21

[10] Там же, с.23 – 24

[11] Покровский М. Н. Русская история с древнейших времен // Покровский М. Н. Избранные произведения: В 4 т. Т. 1. – М., 1966-1967. С. 207.

[12] Покровский М. Н. 1905 год // Там же. Т. 4. С. 130.

[13] Покровский М. Н. Борьба классов и русская историческая литература. – Л. 1927. С. 32.

[14] Выступление М. Н. Покровского // Труды первой Всесоюзной конференции историков-марксистов. Т. 1. С. 494 – 495. Не меньше самого этого заявления поражает то, что, как не преминул напомнить Покровский, он сам по рождению является великороссом – «самым чистокровным, какой только может быть».

[15] Покровский М. Н. К истории СССР… С. 24.

[16] Гольцер С. Покровский М.Н. и некоторые вопросы истории войны и международной революции // Борьба классов. 1932. № 5. С. 68.

[17] Покровский М. Н. Борьба классов и русская историческая литература. С. 33 – 34.

[18] Гуковский А. И. Как я стал историком // История СССР. 1965. № 6. С. 92.

[19] Новые данные о пугачёвщине (доклад Покровского) // Вестник коммунистической академии. Т. 12. 1925. С. 220 – 221.

[20] Там же. С. 227.

[21] Там же. С. 235.

[22] Там же. С. 233 – 234.

[23] Покровский М. Н. Борьба классов и русская историческая литература. С. 36.

[24] Ленин В. И. Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов? // Полн. Сбор. соч. Т. 1. – М., 1979. С. 153 – 154.

[25] Выступление М. Н. Покровского // Труды первой Всесоюзной конференции историков-марксистов. Т.1. С. 308. Дело в том, что ленинское произведение «Что такое “друзья народа”…» состояло из трёх частей (тетрадей), одна из которых ещё до революции была утеряна и обнаружилась только после смерти вождя. В ней-то и содержались высказывания, пришедшиеся как нельзя кстати для обоснования «торгового капитализма».

[26] Покровский М. Н. Борьба классов и русская историческая литература. С. 32.

[27] Бантке С. Петровская реформа в освещении С. М. Соловьёва // Историк-марксист. Т. 13. 1929. С. 164 – 165.

[28] Покровский М. Н. Институт истории и задачи историков-марксистов // Историк-марксист. Т. 14.1929 С. 9.

[29] Пионтковский С. Великодержавные тенденции в историографии России // Историк-марксист. Т 17. 1930. С. 23 – 24.

[30] Там же.

[31] Панкратова А. М. Борьба за победу социализма и исторической науки в СССР // Борьба классов. 1933. № 5. С. 11.

[32] Там же. С.12.

[33] Мамет Л. История и общественно-политическое воспитание // Историк-марксист. Т. 14. 1929. С. 159.

[34] Покровский М. Н. Институт истории и задачи историков-марксистов // Историк-марксист. Т. 14.1929 С. 6.

[35] Там же.

[36] Покровский М. Н. 10 лет Коммунистической академии // Вестник коммунистической академии. Т. 28. 1928. С. 9 – 13.

[37] Протокол общего собрания членов Коммунистической академии. 2 июня 1925 года // Вестник Коммунистической академии. Т. 12. 1925. С. 365.

[38] Там же. С.368.

[39] Выступление О. Ю. Шмидта. Протокол общего собрания членов Коммунистической академии. 2 июня 1925 года // Вестник Коммунистической академии. Т. 12. 1925. С. 368.

[40] Покровский М. Н. 10 лет Коммунистической академии // Вестник Коммунистической академии. Т. 28. 1928. С. 18.

[41] Пленум Коммунистической академии. Стенографический отчёт. 29 января 1927 года // Вестник Коммунистической академии. Т. 20. 1927. С. 15.

[42] Пленум Коммунистической академии. Стенографический отчёт. 29 января 1927 года // Вестник Коммунистической академии. Т. 39. 1930. С. 65.

[43] Ульянов Н. Замолчанный Маркс. – Франкфурт-на-Майне, 1969. С. 33.

[44] Там же. С.39 – 40.

[45] Положение (Устав) о Коммунистической академии при ЦИК СССР, утвержденное 26 ноября 1926 года // Вестник Коммунистической академии. Т. 19. 1927. С. 269 – 270.

[46] Федотов Г. И есть и будет. – Париж, 1932. С. 47.

[47] Выступление Е. Ярославского // Стенографический отчёт Второго Всесоюзного съезда совета воинствующих безбожников. Июнь 1929 года. – М., 1930. С. 64.