Сергей Иванников

Опаздывающий нациогенез: часть четвертая

Особенности и перспективы идеи нации в современных условиях

Предыдущая часть:

Опаздывающий нациогенез: часть третья

Национализм, как и все другие формы самосознания общества, является историческим явлением и, соответственно, его роль и значение в разных исторических ситуациях оказывается разными.

Изначально национализм возник на западноевропейской почве. И только на этой почве он чувствовал себя естественно и органично. Здесь же он получил изначальную и последовательную форму. Естественной основой политики национализма является принцип «одна страна – один народ». В рамках западноевропейского   культурно-исторического ландшафта этот принцип был, безусловно, жизнеспособен, а его влияние на историческую жизнь – позитивным.[1] Национализм способствовал внутренней мобилизации европейских народов,[2] развитию правого государства в странах Большой Европы, а так же делал европейские государства конкурентоспособными в борьбе друг с другом, одновременно, способствуя укреплению иностранного капитала и его экспансии в колониальный мир.

Эффективности политических технологий национализма того времени способствовала его устойчивая, органичная связь с повседневной жизнью народа, от имени которого он выступал, умение реагировать на базовые потребности народной жизни. Это позволяло национализму делать акцент на культурных и идеологических аспектах своей политики, избегая мер, связанных с применением открытого насилия. При этом в культурной сфере национализм действовал предельно жёстко, не стесняясь использовать и откровенно авторитарные действия, что, впрочем, было вполне оправданно.

Тем не менее, не имеет смысла утверждать, что именно национализм обеспечил политическую, технологическую, экономическую, культурную гегемонию Запада. К тому моменту, когда национализм превратился в серьёзную политическую силу, такая гегемония уже существовала, и Запад в реалиях XIX века смог бы сохранить её в любом случае.

Безусловно, национализм оказал важнейшее влияние на становление европейской культуры XIX века, способствовал её расцвету. Националистическая идеология способствовала и развитию национального капитала, установления связей между капиталом и средним классом Европы. Не удивительно, что именно эта среда стала основной сферой его влияния.[3]

Но «век национализма» начался тогда, когда отношения между обществом и капиталом уже начали стремительно меняться. Причиной таких изменений была логика накопления, в рамках которой рост капитала является важнейшим условием его сохранения. Капитал может эффективно существовать, лишь находясь в процессе постоянного увеличения.

Но уже к семидесятым годам XIX века развитие новых технологий и относительная ограниченность национальных рынков сделали необходимым выход капитала за национальные границы. Началась трансформация капитала из национального в транснациональный, – вначале относительно медленно, но с каждым десятилетием этот процесс шёл быстрее,. Одновременно с этим капитал в полной мере подчинил себе национальные государства, политика которых теперь стала соответствовать не собственной логике, а логике интересов капитала. Произошло слияние государственного аппарата и монополистических структур.

В 1870-е годы, когда до создания транснациональных корпораций было ещё относительно далеко, национализм с точки зрения капитала ещё сохранял смысл своего существования хотя бы потому, что он обеспечивал идеологическое прикрытие внешней экспансии – проникновения капитала одной страны на рынки другой. Но последующие трансформации европейского капитализма девальвировали ценность национального с точки зрения капиталистических интересов, превращая национализм в архаический реликт прошлого.

Не удивительно, что уже к концу 1980-х годов западноевропейские националистические партии стали превращаться в политических маргиналов. С точки зрения политического main stream, финансируемого ТНК, развитие национализма в европейских странах не только не необходимо, но и опасно, т.к. способно поставить барьеры для свободного перемещения капиталов и рабочей силы.

 

 

Если в XIX веке основой геополитической стабильности была система политических отношений, то в современных условиях единственной устойчивой структурой мира является капиталистическая мировая экономика (КМЭ) с чётким иерархическим делением «центр – полупериферия – периферия». Все другие структуры, в т.ч. те, что связаны с государственной политикой и жизнью гражданских обществ, превратились в инструменты КМЭ. Их внешняя автономия  является фиктивной.

КМЭ стремится сформировать абсолютно свободное от всех локальных барьеров экономическое пространство, в рамках которого должны функционировать механизмы неравноценного обмена между центром и периферией. Такое пространство должно быть не только сферой движения капиталов, но и сферой свободного перемещения рабочей силы.

Эта тенденция делает ненужными не только национальные государства с их политикой защиты национальных интересов и национальной экономики,[4] но и какую-либо национально-культурную идентичность. Всё, что связано с идеями ценности национального, сегодня обрело исключительно инструментальную функцию. И этими ценностями всегда можно пренебречь, если экономические интересы этого потребуют. Именно так, в частности, происходит в сфере миграционной политики. Перемещение дешёвой рабочей силы с Юга на Север диктуется интересами повышения прибыли и организаторам такой политики абсолютно безразлично то, что новые миграционные потоки разрушают исторически сложившиеся европейские общества. При этом нельзя даже сказать, что национальное является неким врагом в глазах капитализма: нельзя воевать, т.е. принимать всерьёз то, что не является сущностью. А т.к. национальное не сводимо к стоимости, то с точки зрения капитализма оно безсущностно, иллюзорно.

 

Современная экономика связана с большими социально-политическими образованиями, обладающими цивилизационными масштабами. Капитализм осуществил переход от государства к цивилизации.

Согласно логике капитализма в перспективе должна возникнуть единая, космополитическая цивилизация (или – целостное экономическое пространство). Но, поскольку в современной КМЭ существует несколько центров принятия решений, в данный момент это универсальное пространство пока ещё делится на частные сегменты, масштаб которых, тем не менее, всё равно значительно превосходит масштабы среднестатистических национальных государств XIX века.

И если США, территория которых уже в позапрошлом столетии обладала масштабами цивилизации, могут пережить такую трансформацию относительно безболезненно, то для европейских наций она катастрофична. Небольшие размеры этих государств выталкивают их за пределы исторического будущего. Подлинной субъектной реальностью сегодня обладает Европа в целом, а не отдельные государства. И последующие десятилетия станут тем временем активного перемещения европейских властных институтов в центр. Уже сегодня суверенитет национальных государств внутри ЕЭС серьёзно ограничен, в будущем этот процесс ограничения лишь усилится.[5]

Единственным способом спасения национального сегодня является выход из КМЭ или, по крайней мере, значительное повышение уровня автономизации национальных экономик. Такая политика будет неизбежно предполагать опору на иную, новую систему ценностей, отрицающую универсализм капитализма и апеллирующую к идее социальной справедливости, предполагающую защиту интересов большинства общества.[6]

Но такая, социалистическая по своей сути возможность, открыта далеко не всем. Потенциала малых стран не хватит для того, чтобы противостоять натиску КМЭ. Сегодня социализм как возможность открыт лишь для больших стран и политических образований. Применительно к европейскому политическому ландшафту, например, это означает, что к новой модели организации жизни может перейти лишь Европейская цивилизация, и не может какая-либо отдельная европейская страна.

Столь серьёзный культурно-политический поворот не может произойти сразу, одномоментно. Он требует времени. Но время в Европе играет против национальных идей и, соответственно, против национализма. С одной стороны, уже сейчас потоки иммигрантов существенно меняют социальную структуру и культурную среду европейских обществ. И с каждым годом эти изменения будут масштабнее и необратимее. Одновременно с этим будет меняться и самоидентификация населения: на место французов, немцев, поляков, чехов будет приходить всё больше «европейцев», причём отнюдь не с европейской внешностью.

Ситуацию осложняет и то обстоятельство, что смена общественно-политической модели не может произойти абсолютно безболезненно. Но готово ли к серьёзным жертвам общество, чьей главной религией является религия потребления? Эта религия формирует прямо противоположные духовные и психологические предрасположенности. Её психологическим основанием является гедонизм. Но требовать от гедониста жертвенности, мягко говоря, наивно.

Господство капиталистической экономической модели и психологии потребления делают современные европейские нации беззащитным перед тем системным катком, который их уничтожает. То, что эти нации в относительно недалёком будущем будут переплавлены в нечто наднациональное, исходя из сегодняшнего положения дел очевидно. Гибель «национальной Европы» неизбежна. И все локальные успехи современных националистических партий напоминают отчаянные контратаки армии накануне своей капитуляции.

 

В условиях, когда в центре КМЭ национализм стремительно теряет позиции, его возрождение на периферии и полупериферии оказывается проявлением культурного отставания стран этого типа от культурного развития центра. Это отставание имеет тотальный характер в том смысле, что проявляется не только в экономической, но и в культурной сфере: в периферийные общества социально-культурные и эстетические концепты приходят тогда, когда в странах центра они уже прошли пик своей популярности.

Эта ситуация характерна для всех стран постсоветского пространства. В то время как общества ведущих европейских страны сталкивается с принципиально новыми общественными вызовами, политическая элита бывших советских республик берёт на вооружение идеологические тренды прошлого, и, тем самым, окончательно легитимирует статус собственных стран в качестве отстающих.

Впрочем, национализм на периферии служит идеям развития своей страны лишь случайным, побочным образом. Если на Западе середины XIX века он был связан преимущественно со средним классом, то за пределами Запада он укоренён, главным образом, в среде социальной элиты и обеспечивает встраивание постколониальных стран в структуру капиталистической эксплуатации, а лидерам национализма даёт возможность для последующего перемещения на Запад.

Под знаком таких перспектив многим представителям постколониальной политической элиты глубоко безразлична судьба их собственной страны в долговременной перспективе. Различие между постколониальными неолибералами и внешне противостоящими им националистами не столь значительно, как может показаться на первый взгляд.

И причина возникновения таких элит кроется не в злой воле и факторе индивидуального выбора. Основы социального мировоззрения формируются системным образом, это и делает мировоззрение историчным. И пока будет существовать капиталистическая мировая экономика, элита периферии и полупериферии будет склонна занимать компрадорские позиции.[7]

[1]Впрочем, и на западноевропейской почве были свои исключения. Так, например, в Бельгии, где сосуществуют два народа, никакой консолидации общества на основе принципов национализма нет и быть не может. Националистические идеи здесь не столько консолидируют, сколько сталкивают два народа друг с другом. Показательно, что франко-фламандский конфликт в Бельгии резко вспыхнул в середине XIX века, т.е. тогда, когда европейский национализм начал превращаться в главное идейно-политическое течение в Европе.

[2] В связи с этим показательно, что наступление «века национализма» согласно А. Дж. Тойнби (1875 г.) почти совпадает с началом Долгой депрессии в европейской экономике (1873 г.). Ухудшение экономической ситуации неизбежно усиливало протестные настроения и способствовало росту радикальных движений. В этой ситуации национализм стал альтернативой идеям социализма, смог (в значительной степени) сформировать в обществе образ будущего, не связанный с революционными преобразованиями и, тем самым, отвести его от того хаоса, который неизбежно возникает в ходе любой революции.

[3] Среднему классу было что терять в этих условиях. Тем более, что доходы этого класса, так или иначе, зависели от роста капитала. Средний класс нуждался в социальной стабильности, и национализм смог на какое-то время её обеспечить.

[4] Подлинно национальным сегментом национальной экономики сегодня является лишь мелкий и отчасти – средний бизнес, т.е. экономические субъекты, не способные формировать основные тенденции экономического развития. Их существование сегодня связано либо с тем случайным обстоятельством, что крупный капитал пока ещё не успел их уничтожить, либо с тем, в ряде сфер экономики активная деятельность монополий не выгодна самим монополиям. В этом контексте очень показательной является история мелких частных предприятий и торговых точек в постсоветской России. 1990-е годы стали десятилетием расцвета мелкого бизнеса в стране, но это явление было возможным лишь потому, что более крупные экономические игроки были заняты разделом глобальных сфер влияний. Как только такой раздел произошёл, и началась экономическая стабилизация, частный бизнес в стране стремительно сократился. Та же розничная торговля, например, сегодня контролируется крупными торговыми сетями, давно выдавившими мелкий бизнес из этой сферы. Идеологи свободных рыночных отношений времён поздней Перестройки были уверены, что именно мелкий частный бизнес является социальной базой капитализма и главной средой формирования среднего класса. Но в реалиях современной КМЭ сфера мелкого частного бизнеса, скорее, оказывается средой деклассирования среднего класса, а капиталистическая модель экономики – главной угрозой для мелких экономических структур. В результате парадоксальной исторической трансформации сегодня главным защитником таких структур может быть только лишь социалистическая политика, ставящая пределы для развития стратегии абсолютной экономической рентабельности, утверждающей, что имеет право на существование только то, что приносит прибыль, а все существующие социальные объекты обладают исчислимой ценностью.

[5] Сторонникам идеи, что пандемия «спасла» национальные государства и способствует их возрождению, не стоит обольщаться. Торможение процессов европейской интеграции является временным. История в этом случае делает шаг назад, но после этого будет сделано много-много шагов вперёд. Возникшая пауза в процессе интеграции лишь поспособствует тому, чтобы процессы слияния прошли более органично, на более гибкой основе. При этом ход интеграции не будет в полной мере зависеть от наличия пандемии. Если в 2020 году европейские страны предпочитали бороться с пандемией поодиночке и СМИ дали этим действиям соответствующее обоснования, то в будущем более чем возможно появление тренда, в рамках которого обнаружится, что победить COVID-19 можно только посредством «синхронных коллективных усилий», для чего будут созданы соответствующие общеевропейские институты с надгосударственными полномочиями.

[6] В связи с этим вполне объясним антикапиталистический пафос в программах ряда украинских радикально-националистических и нацистских организаций. Их творцы прекрасно осознают, что в рамках европейского капитализма украинская государственность будет окончательно уничтожена. Но даже Украина с её значительной территорией самостоятельно осуществить выход из КМЭ не в состоянии.

[7] Сегодня ситуация в структуре КМЭ меняется (мир-система I превращается в мир-систему II), что отражается на усложнении механизмов формирования элиты. Но компрадорского взгляда на собственную страну эти изменения не только не отменяют, но, даже усиливают. Подробнее: Иванников С. Мир-система II. Перечитывая Иммануила Валлерстайна // «Топос», 13.01.21 –  URL: https://www.topos.ru/article/ontologicheskie-progulki/mir-sistema-ii-perechityvaya-immanuila-vallerstayna

Продолжение следует.