1.
– Куда ты пристёгиваешься?? – смеётся волонтёр Андрей, – Как ты выпрыгивать будешь из машины?
Недоумённо смотрю на него. “Выпрыгивать? Из машины?”
Пытаюсь понять, шутит Андрей или нет
– Ну да, если попадём под обстрел, как ты будешь выпрыгивать?
Андрей хохочет, по-доброму, я никогда не была ещё в красной зоне, он это знает. У меня по хребту пробегает холодный электрический разряд, я вдруг понимаю: всё серьёзно.
Это мой третий приезд в послевоенный Донецк. Добиться , чтобы взяли на линию разграничения официально, как корреспондента, мне не удалось. Два прошлых приезда в этом смысле прошли даром. Конечно, общение с дончанами бесценно и приятно было видеть, что город, на окраинах которого ад, сажает розы и поддерживает центр и главные улицы в идеальной чистоте, но хотелось увидеть главное: что творится там, под ежедневными обстрелами в течение семи лет. И поэтому у меня созрело решение: ехать с волонтёрами, как частное лицо.
Дальше последовали два дня, за которые я смогла прожить десять жизней – столько, сколько было “подопечных” в эти два дня у волонтёра Андрея, и переосмыслить одну – свою.
Итак, мы едем в сторону Петровки и Александровки. Это тот же Донецк, буквально 20 минут от центра.
– Не нервничай! Всё будет хорошо. – успокаивает меня Андрей. – Я же слежу за сводками.
“Разве заметно, что я нервничаю?” – нервничаю я.
Ещё задолго до блокпоста дорога пустеет, машины попадаются всё реже. Я начинаю замечать, что фактически все ворота здесь – в дырках от осколков. Толстый металл дырявый, как паутина. Неужели нет ничего прочного в этой жизни?
Мы везём продуктовые наборы и деньги тем людям, которые не могут по каким-то причинам выехать из опасной зоны.
Первый адрес на улице Мамина-Сибиряка. Украинские силы отсюда в 700 метрах. Въезжаем в густые заросли амброзии. Навстречу выскакивает бабушка Валентина, сухая и лёгкая, машет на нас руками, сюда, мол, нельзя.
– Вы к моему дому по этой улице не подъезжайте. Вот сюда сверните. Тут вас нацики заметят.
Бежит впереди машины, показывая дорогу.
– Может я выйду и пойду, а она сядет? Мне неловко, что она бежит, а я сижу. – предлагаю я.
– Сиди! – командует Андрей. – Сама никуда не ходи здесь, запомни.
Да. Здесь нужно точно знать, куда идёшь и зачем. Дисциплина в этих условиях спасает жизнь, а умение слышать и исполнять советы опытных – бесценно.
Оборачиваюсь к нашей попутчице , она здешняя и ориентирует нас “по адресам” – кому, где и какая нужна помощь.
– Алёна, а как же дети местные, они же могут выбежать на заминированные поля.
– Местные? Не выбегут. Они всё знают с рождения.
Притихаю. Как могут дети знать о страхе смерти? Что они должны пережить, чтобы осознать эту опасность?
Амброзия карябаяет стёкла, она здесь по крышу машины. Едем по узенькой дорожке , “кошачьими тропами”, тихонечко, к бабушке Вале.

Подъезжаем и видим дом, у которого вместо крыши – целлофановая плёнка, брезент и ещё Бог знает что. В новых вставленных окнах свежие дырки от осколков. Во дворе чистота, розы, малина, яблони.

– Собачка вся в осколках, в будку попало в прошлый раз. Вот эта яблоня нас часто защищает, бедная. А малину всю посекли, нелюди, – оборачивается в сторону украинских позиций бабушка и вытирает рот краем платка. Совсем, как моя бабушка.
Заходим в дом. Огромные дыры в потолке. Дыры в стёклах.
– Почему нам не дают стройматериалы, чтобы мы отремонтировались? – недоумевает бабушка. – Мы с 14 года каждый день под обстрелами!
Наша проводница и попутчица Алёна говорит мне тихо, чтобы баба Валя не слышала:
– Потому что толку ноль, “прилетает” каждый день. Наша улица чуть дальше – нам отремонтировать помогли, даже пьяницам. А здесь вряд ли будут что-то делать. Толку!
Оставив продукты и деньги, собираемся уходить.
– Погодите, постойте , дайте я вам хоть яблочек дам. Суёт нам пакет с яблоками, видимо, с той самой яблони, что защищает их от осколков, потом пакет петрушки, потом тащит ящик моркови.
Мы поспешно ретируемся, а я напоследок вдруг неожиданно для себя обнимаю бабу Валю и целую её в седую макушку.
Садимся в машину и потихоньку выезжаем.
– Вот, Света, мы заехали туда, где волки срать боятся – говорит Андрей , и мы едем по следующему адресу.
2. ТРУДОВСКИЕ. ПЕТРОВКА
– Вот, Света, мы заехали туда где волки срать боятся. Здесь 300 метров до позиций укров, можешь выйти помахать им ручкой, – смеётся Андрей, однако машину не останавливает и выйти мне не даёт.
– Помахал тут один корреспондент, так они потом такую охоту устроили за нами. Они нас прекрасно сейчас видят через снайперскую винтовку.

Мы видим позиции ВСУ отчётливо, как друг друга. Вот балка, вот террикон, вот их позиции. Наверно это самое неприятное чувство, которое я испытала там – отчётливое ощущение, что за тобой наблюдают через прицел. Захотят – убьют, захотят – испугают.
– Сколько раз попадал под обстрел? – интересуюсь.
– Бесчисленное количество раз.
– А расписание у них есть?
Смеётся. Он постоянно смеётся, этот удивительный человек, волонтёр Андрей , посвятивший свою жизнь ежедневным поездкам по линии разграничения, чтобы люди, которые здесь живут, не чувствовали себя брошенными.
– Нет, Света, расписания у них нет. Конечно, в основном обстреливают утром и вечером, в тёмное время суток. Но и днём бывает. Вот сейчас время послеобеденное, может начаться в любой момент.
– А как себя вести при обстреле?
– Если они периодические, то постараться смотаться побыстрее, если постоянно кроют, то только лечь и лежать. Большинство людей погибает при перемещении, пытаясь убежать. Нужно лечь и лежать, накрыв голову.
– Что-то мы тогда не слишком лежали, когда нас накрыли – смеётся наш проводник Алёна.
– Вот, видишь магазин? Когда здесь по нам жахнули, мы давай сматываться, я ключ не могу вставить, колотит. Едем – а они за нами: накрывают. Мы еле выехали, доехали до этого магазина. Заходим, нас трясёт, а там такая спокойная продавщица:
– Что, водочки?
– Откуда вы знаете??
– Да слышали, как вас там накрыли. Шо ж вы туда попёрлись?

Подъезжаем к бабушке Лере. Те же “пейзажи”: иссечённые ворота, сгоревшие во время обстрела дома. Ворота закрыты изнутри. Опытный Андрей чудным образом их открывает. Мы с Алёной смеёмся:
– Кажется, Андрей, ты приобрёл здесь ещё одну профессию.
Заходим. Знакомые с детства интерьеры: рукомойник, трюмо, буфеты, Николай Угодник, фотографии, коврик с лебедями. Обои с надписями Paris, Italy… Бабушка Лера лежачая, к ней как раз пришла в гости её подруга.

– Бабушка, вы с какого года?
– С 39-го.
– Так вы помните ещё ту войну?
– Конечно! Конец её вообще хорошо помню. Вот бы конец ЭТОЙ застать!
– А перемирия бывали? Вот СМИ говорили, мол, “объявлено перемирие” – время от времени…
– Перемирие? Как же! Бывало! Помню целых пять дней не стреляли.
Оставляем продукты и деньги здесь. Едем к следующей лежачей. Там совсем “жесть”: в доме холодно, стены в трещинах, окна дырявые. Раиса, так зовут её, 79 лет, совсем не встаёт. Родственников нет. Приходят только соседи иногда. Печальные блуждающие глаза, которые не забыть. Итог жизни: одиночество и беспомощность под обстрелами. На столике, заваленном лекарствами бросаются в глаза бусы из искусственного жемчуга, а над столом с чёрно-белой фотографии смотрит на нас женщина редкой красоты… Она в таком беспросветном унынии , что мне хочется обнять её. Но я не решаюсь, я не знаю, какая будет реакция, не будет ли ей хуже. Ведь я уеду, а она останется.
Третий адрес – бабушка Люба, 92 года, на ногах, весёлая, пишет стихи.
Выходит к нам на улицу , по улице бегают дети, трое красивых мальчишек.
– А ну оденься!! – кричит одному из них наша проводница.
– Это её внук, – поясняет Андрей.
Присматриваюсь к одному из мальчишек, белобрысый, голубоглазый, как из описания Малороссии Павла Алеппского 17 века, “старчики с белыми волосами”
– Ох, а что у тебя в руках?? – пригляделась и ахнула: в руках у мальчика снаряд… подарки ВСУ
– Да, такие у нас тут “игрушки”.

Бабушка Люба глухая, “разрывы слышу, только когда близко гэпають, а дальние и не слышу” , она протягивает листочек Алёне.

– Вот, это мой новый стих, прочитай. Ты по-украински читаешь?
Мы читаем по очереди, пытаясь разобрать каракули бабы Любы:
Вова Путин, поможи,
Зеленского накажи,
Вверх ногами до дерева
За яички привяжи

Пан Зеленский будет знать
Как с народом воевать

Странное дело: тогда я смеялась вместе со всеми. А пересматривая это видео уже дома – наревелась вволю.
По дороге назад проехали магазин, где погибло 12 человек, которых обстреляли в день привоза хлеба, святой день для прифронтовой зоны, нелюди об этом знали. Знали, что люди придут за хлебом все, чтобы не погибнуть от голода. И всё же выпустили по ним снаряд.
Проехали ядерное бомбоубежище, в котором до сих пор живут 12 человек, лишенные крова.
– Ну вот, выезжаем, слава Богу.
– Завтра я тоже с тобой проеду, у меня завтра целый день есть, – решаю я.
Я вдруг отчётливо понимаю, что это был один из главных дней в моей жизни. Каждый русский человек должен быть здесь, чтобы понять, какой ценой достаётся желание оставаться русскими, чтобы увидеть всё своими глазами.

3.
Мы едем в Ясное. Выезжаем по трассе с громкой музыкой, но возле Докучаевска Андрей музыку выключает. Надо “слушать” кое-что другое.

Ясное . Этот посёлок Докучавского района был когда-то центром виноградарства.
На въезде в Ясное, возле уже бездействщих ЖД рельсов, не доезжая до поселка метров 500, внезапно на пустой дороге – такси. Но оно разворачивается и едет обратно: таксисты в Ясное не заезжают. За поселком на небольшом возвышении позиции ВСУ, Ясное им видно ясно, как на ладони: кто заезжает, куда и зачем.
Наша первая цель – самый крайний дом, тот, который ближе всего к “нацикам”, как назвала их наша вчерашняя подопечная с Петровки.
Подъезжаем.
– Ненавижу сюда заезжать. – откровенничает Андрей. – Если тут начинается обстрел, деваться некуда, как в ловушке.
Двухэтажный многоквартирный дом одной стороной окнами выходит на поле к украинским позициям, другой – к таким же типовым домам, которые стоят в несколько рядов. Крайний дом. Дом мужества. Как первый солдат в атаке.
Поднимаемся на второй этаж. Нас встречают бабушка Оля и ухаживающий за ней дядя Саша, её сын.
Окна, которые выходят на украинскую сторону, закрыты каким-то плотным материалом.
“Как в Великую отечественную” – думаю.

Телевизор работает, странное совпадение – идёт фильм про ВОВ. На экране молодая девушка в пилотке кричит ужасным криком над погибающим мужчиной.
– А зачем окна задёрнуты? Это светомаскировка?
– Да вы что! – удивляется моему незнанию баба Оля – Не дай Бог свет включить вечером, сразу по окну стреляют. А ткань – от снайперов днём.
– Снайпера стреляют по мирным через окна??
Саша вместо ответа показывает мне дырку в окне, потом дырку в окошке в ванную, дырку на углу коридора.
– Вот. Мать стояла зажарку делала для борща. Средь бела дня. Окно было не занавешено, и снайпер пульнул по матери. Пуля пролетела в санузел через окошко, всё там нам побила и отрикошетила в угол.
– Отморозки. Знают же что это мирные! – удивляюсь я.
– Что вы! Гораздо хуже! Это нелюди! – машет руками баба Оля.
Пока я рассматриваю дырки от пуль снайпера и огромную дыру от “прилёта в крышу” – в потолке, Саша и Оля наперебой говорят, говорят, чувствуется, что им надо высказать свою боль хоть кому-то, кроме друг друга, что они видят в нас шанс быть услышанными хоть кем-то “там”, “наверху”, но, Господи, так ли это?

– Вы знаете, что они тут творили в 14-м? Догола женщин раздевали, типа посмотреть, есть ли синяки на плече от автомата. Зачем догола, скажите мне? Мучали людей! А как они велике обстреливали! Но мальчишка молодец, удрал.
– Не знаю, мать, удрал ли он, мы же его так и не видели. А меня вот снайпер гонял, я домой не мог дойти. И мать раз попала.
– Да, первый подъезд прошла – и тут слышу прямо над ухом! Я упала! Ну не упала, а так потихоньку медленно легла. Пятнадцать минут пролежала, только вставать – он снова! Лежу, лежу. А потом ничего, встала, дошла домой. Слава Богу, сейчас хожу потихоньку. Я же полгода вообще ходить не могла. Когда в подвал спускались, упала, и полгода на одну ногу ступить не могла.
– А где Вы работали?
– Я в зоопарке до того, как заболела работала. А до этого ещё много где. Но в зоопарке , вы знаете, мне так нравилось!! – лицо женщины светлеет и расплывается в улыбке от приятных воспоминаний.
– Я зверей люблю. Заходила к ним прямо в клетку. Я не боялась. Звери, они хорошие. Я даже лечила их. А мы никому не нужны! Всё лечение платное! Магазинов нет!
– А как же вы за продуктами?
– А никак. Вот сын пойдет пешком в Докучаевск, 5 километров, принесёт. Как раз у нас продукты закончились, спасибо вам!
– А вода?
– Вода два раза в день, по два часа, надо успеть набрать. Батареи еле тёплые зимой, с потолка льёт…
Я решаюсь подойти к окну и приподнять ткань.
– Отойдите оттуда, не дай Бог. В моей комнате лучше посмотрите.
Мы идём в другую комнату и аккуратно через зазор в ткани смотрим на блиндаж украинских сил.
– Приблизь камеру. Видишь? Вот они там сидят. Украинский флаг там.
– Андрей, ну скажи мне, есть какая-то логика, что они по мирным палят?
– Логика есть. Если они их выжмут, то смогут занять пункт, тогда тут знаешь , что будет!?
Пытаясь понять логику украинских сил, спускаюсь по лестнице. Радуюсь, что подъезды выходят не на поле. Срываю яблоко с дерева, начинаю есть, чтобы успокоиться.
Едем по следующему адресу, в такую же двухэтажную ловушку, но чуть дальше от проклятого поля. Во дворе песочница с детскими игрушками – лопатками, ведёрками, сохнет на верёвке чьё-то бельё. На фоне побитых осколками окнами это всё выглядит апокалиптично.
Заходим в квартиру – и меня начинает тошнить от запаха. В квартире больная старушка лежит без ухода. Два раза в неделю приходят соседи. Андрей, не дрогнув ни одним мускулом, заходит прямо в комнату к бабушке, садится и терпеливо расспрашивает её, выслушивает её жалобы. Я хожу по комнатам, пытаясь быть такой же терпеливой , как он. Осматриваю чёрную плесень и снова дырки в потолке.
– Для астматиков это смерть. Чёрная плесень.
Мы выходим на балкон. Под разбитым стеклом лежит плюшевый мишка. Бог знает, сколько он там лежит и кто его там оставил. У меня больше нет сил это спрашивать.
– Андрей, а ты не устаёшь? Тебе разве не хочется всё это бросить и уехать?
– Бывает. Когда гадости почитаешь. Я же отчёты публикую. Ну там всякие попадаются. Я не про тех, кто что-то обо мне пишет. А о ситуации вообще…
Мы выходим, наконец, и едем в частный сектор. В частном секторе на меня нападает нервный аппетит. Я рву виноград, который здесь повсюду, мы с Андреем находим грецкие орехи и раскалываем их ногами, в общем, я грызу всё, что могу найти, непрерывно и жадно.
Заезжаем к онкобольной, уже не встающей и напоследок – к двум женщинам: матери и её дочери.
– Знаете, говорит нам наша проводница – у этой женщины сына убило. На техстанцию снаряд прилетел. Она руки и ноги его собирала.
Знакомимся, я решаюсь просить об интервью.
– Расскажете мне о сыне?
– Да, – спокойно соглашается женщина.
Она уже всё пережила и всё выплакала. У неё ровный голос, она, не дрогнув, рассказывает, как это произошло.
– А многих в тот раз убило?
– Нет, только его. 26 лет ему было.
– А уехать не хотите?
– А куда мне теперь ехать.
Едем назад, молчим.
Вдруг женщина, которая нас сопровождала “по адресам”, Настя, говорит:
– А знаете, я вам скажу, только поверьте: дети войны самые красивые. Таких красивых детей нигде больше нет . Только у нас, на Донбассе.
Я жарко подтверждаю: так и есть.
Мне хочется, чтобы она убедилась, да, вот это проявление высшей справедливости: дети самые красивые в мире. Я чувствую, как эта женщина, сама родившая ребенка под канонаду БМП , нуждается в высшей справедливости.
Дети Донбасса – нет их лучше, умнее, красивее и талантливее – на всей земле. Так я говорю каждому из своих пятерых детей, и каждому – истинную правду.
4.
Улица Стратонавтов. Аэропорт. Иверский.

– Что-то мы поздно едем, в это время все сматываются отсюда, – задумчиво произнёс Андрей, наблюдая, как навстречу нам выезжают редкие машины.
Асфальт весь в дырах от снарядов, старые дырки подлатаны, свежие – приходится объезжать.
Путиловский мост разрушен и закрыт, проезжая по другой ветке автомоста, Андрей вдруг открывает окно и орёт с высоты куда-то через посадку:
– Укр..пы пи..сы. – и оборачиваясь ко мне , как ни в чём ни бывало, поясняет – Традиция у меня такая.
Энергии у этого человека, как у атомной станции. Я провела в поездках с ним всего два дня, но мне кажется, что я уже вечность с ним езжу “по адресам”. Меня абсолютно не напрягает в нём то, что напрягало бы в любом другом: ни то что он курит, ни то что может иногда по-простому, матом. У него есть главное, какой-то несгораемый вечный двигатель внутри, и я смотрю на этого человека с открытым ртом. “Если есть в этом мире святость, то она выглядит именно так” – размышляю я.

Между тем мы въезжаем на Стратонавтов, впереди огромное солнце, оно слепит нас. “Едем на солнце, вдоль рядов кукурузы”.
– Что ты там снимаешь, ничего же не видно!
– Солнце. Красиво! – поясняю я.
– На обратном пути лучше будет видно, здесь были очень зажиточные дома, а сейчас это “улица, которой нет”.
– Вообще никто не живёт?
– Нет, живут. Вот видишь, даже автобус.
Мы увидели, как со Стратонавтов уезжает последний автобус. 18.00, чётко по расписанию. Да. В Красной зоне по “улице, которой нет” ходит автобус, ходит по расписанию, несмотря на постоянные обстрелы, горы развалин и выбоины от снарядов. Медики, соцработники, коммунальщики, водители – в критический момент эти незаметные люди стали героями, причём совершающими свой подвиг не однократно, а ежедневно.
И снова я размышляю о святости. Здесь приходит очень много мыслей о смысле жизни. Не в том ли он, чтобы стать святым?
Громадное закатное солнце приводит нас прямо к Иверскому монастырю. Множество раз я видела эту русскую святыню на фотографиях, но реальность не имеет ничего общего с изображением. Когда ты идёшь вдоль аллеи роз, подворачивая ноги на выбоинах от снарядов, твоё паломничество к этому знаменитому израненному храму, к дверям, закрытым на крест, становится главным событием твоей жизни, после которого ты уже не станешь прежней.
На обратном пути захожу на кладбище. Мраморные плиты, памятники, ограды – всё разбито, искрошено. И мёртвых не пощадили.

Останавливаюсь возле памятника со сбитой головой. бюст стоит наверху, а голова внизу, она лежит прямо под надписью “гори, гори, моя звезда”…
Возвращаюсь к машине.
Андрей рассказывает, как попал здесь под мощный артиллерийский огонь.
– Поехали назад, здесь очень опасно после захода солнца находиться.
Едем по Стратонавтов. Теперь видно всё: дыра в стене с торчащим диваном, обугленные крыши, горы развалин и мусора возле каждого дома. Попало везде и всем. Не через раз – каждому.
– А вот знаменитая “девятка”. По ней выпустили 26 пакетов града.
– Что такое девятка? Улица?
– Нет, девятиэтажка. Дом.
– По одному дому 26 пакетов??
– Да. Но она, кстати, выстояла.
Смотрю на зияющую дырами девятиэтажку. “Значит не так уж и плохо строили”, – думаю, вспоминая Спитак и Ленинакан…
Выезжаем наконец-то в город. Красивый, просторный, чистый, освещенный фонарями. Контраст поражает. Ведь всего-то каких-то пять минут отделяют ад от цивилизации. Какая тонкая грань отделяет благополучие от беды, жизнь от смерти! Это же просто паутина между ними, не более!
Через сутки, стоя посреди равнодушной толпы на Павелецком вокзале в Москве, я ощутила, что в Донецке с меня будто стёрли огромный слой пыли. И даже местами вместе с кожей.

Светлана Пикта, корреспондент Baltnews
07.10.2021