Заокеанские кукловоды… Внешние центры силы… Наши западные партнёры… Все их знают. Но не все понимают, чем они по-настоящему опасны для Союзного государства Беларуси и России. Нет, совсем не расследованиями про дворцы и резиденции. Проблема в другом. Своими «так называемыми», «как бы», «квази», «псевдо» и так далее разоблачениями они хотят отвлечь нас от истинных ценностей. Но у них ничего не выйдет!

Мы привыкли, что говорят обычно о двух типах ценностей: либо традиционных, которые находятся под ударом модерна и примкнувшего к нему постмодерна, либо ценностях обычных, материальных. Есть наши ценности, они у нас в ДНК, а есть чужие и чуждые нам. Ваш джаз нам чужд! Помните, наверное, такую картинку нашего великого современника Васи Ложкина.

А откуда мы в принципе знаем, какие ценности являются нашими, а какие — чужими? На основании чего это определяется? Что отличает наши ценности от не-наших? Говорят, сильная власть — наша ценность, а свобода слова — не наша. А почему? Кто составляет эти списки ценностей и кто проводит ревизию? Как-то язык не поворачивается сказать, что это делает сам народ — сам, в лучших, так сказать, традициях прямой демократии. Тоже ведь что-то чуждое, не наше? Хотя Земский собор-то был — но как-то уж очень давно. Так что же, кто определяет и, главное, кто оглашает весь список наших ценностей?

Ответ довольно прост: определяют это дело интеллектуалы, так или иначе связанные с государством. Сама по себе подобная связка — это не хорошо и не плохо, это факт. Действительно, если использовать метафору, то можно сказать, что народ, нация познаёт и проявляет себя посредством своих лучших сынов. И дочерей, конечно, тоже. Через такую метафору разрешается проблема вещи-в-себе, поставленная Иммануилом Кантом. Народ как вещь-в-себе непознаваем, но через своих интеллектуалов он уже становится вещью-для-себя. Народ начинает осознавать себя, смотреть на себя со стороны, даже если эта сторона — сама часть народа.

Интеллектуалы — это понятно. А государство здесь при чём? Согласно националистическому подходу, народ на какой-то стадии своего развития создаёт государство, тем самым становясь нацией. То есть принципиальный атрибут практически любой настоящей нации — это собственная государственность. И вот, народ строит свою страну по собственному образу и подобию. Это у националистов.

В науках же, исторических и политических, которые занимаются проблемой нации, государственности и национализма, говорят о другой логике. Это государства, особенно начиная с XIX в., становились всё более централизованными, унитарными, что было необходимо в контексте модернизации и технологического прогресса. Государствам были нужны лояльные граждане, которые, во-первых, понимают друг друга, во-вторых, относятся друг к другу как к “своим” и, в третьих, более-менее единообразно понимают собственное прошлое и настоящее и смотрят в будущее с оптимизмом.

Так через систему общего образования, через всеобщую воинскую повинность строилось единство нации. Конечно, здесь как раз весьма кстати приходилась национальная — она же националистическая — интеллигенция. Интеллигенция с энтузиазмом включалась в этот процесс, так сказать, национализации истории, национализации народа. Уже усвоив, впитав в себя представления об общей истории, общем нарративе судьбы, люди стали удивляться: как же так — мы веками жили в условиях феодальной раздробленности, заключали альянсы со всякими инородными силами против своих братьев, забывали своих героев, а ведь вот они сейчас — перед нами! Пелена спала с глаз, мы снова вместе. И всегда мы будем братьями — невзирая ни на какие “Евромайданы”. Но не будем отвлекаться. Мы говорим о ценностях.

Итак, есть ценности, продуцируемые интеллектуалами и через государственные мощности расходящиеся по широким кругам. Люди их воспринимают уже как свои собственные, часто как забытые и только что вспомненные и, конечно, требующие защиты. Потому что очевидно: если есть настоящие ценности, то есть и чуждые. Добро является таковым только на фоне зла, белое — только на фоне других цветов.

А есть ли ценности в отрыве от интеллектуалов и от государства? Как ни странно, есть. Как же мы выловим эти самые ценности, существующие помимо дискурса интеллектуалов и помимо государственной системы информации и образования? Для этого существует замечательная наука — социология. Она не только фиксирует текущее положение дел, но и позволяет отследить динамику ценностей.

Есть мнение, что вот были у нас хорошие, правильные, стародавние традиционные ценности, а потом, более-менее недавно, они стали подменяться плохими, зловредными, современными псевдоценностями. Обычно подменой ценностей занимаются нехорошие люди, агенты подрывных идеологий или враждебных стран.

Это вопрос дискуссионный. А вот что проще и понятнее, так это спросить не идеологов, не интеллектуалов, не агитаторов и пропагандистов, а вот, натурально, самих людей: чего вы хотите? Какие ваши ценности? Этим на протяжении уже полувека занимается американский социолог и политолог Рональд Инглхарт. C 1970 по 1990 гг. Инглхарт работал в известном проекте «Евробарометр» — мониторинге общественного мнения стран Европейского союза. Проект функционирует до сих пор, на его данные ориентируются примерно все, кто изучает ЕС, в том числе и европейские партии, участвующие в выборах.

В 1990 г. Инглхарт стал руководителем ещё более глобального проекта под названием “Всемирное исследование ценностей”. Сам проект стартовал в 1981 г. Он существует и поныне — в этом году ему исполняется 40 лет. Как можно догадаться из названия, проект “Всемирное исследование ценностей” — это такой “Евробарометр”, только распространённый почти на весь мир. Начинался он, конечно, с ограниченного числа стран, но на сегодняшний день он охватывает государства, где проживает большая часть человечества — жители более сотни стран. Здесь есть и Европа, и Африка, и обе Америки, и Азия, включая даже Китай. Россия и Беларусь, разумеется, тоже здесь есть.

Если вы хотите узнать, чего хотят народы, спрашивать следует именно у Рональда Инглхарта и проекта “Всемирное исследование ценностей”. Он уже за вас опросил народы и, что даже более важно, проследил динамику, в какую сторону эти ценности двигались на протяжении отчётного периода в 40 лет. Хотя в реальности больше.

Для того, чтобы понять концепцию Инглхарта, нужно чётко уяснить следующее обстоятельство. На протяжении практически всей известной истории жизнь человеческая во всех культурах была, как писал Томас Гоббс в “Левиафане”, “опасной, жестокой и короткой ”. Опасности были связаны не только с бесконечной “войной всех против всех”, но и с антисанитарией: при высокой рождаемости большинство детей не доживало и до года. Те же, кто выживал, жили до 30-40 лет. Такое положение, кстати, было характерно не только для Африки. Всего столетие назад люди во всём мире жили в среднем по 35 лет. Сегодня живут в среднем 70.

Людей на земле тоже было существенно меньше, чем сейчас. Во время Наполеоновских войн население планеты насчитывало всего порядка одного миллиарда человек. Сто лет назад нас было два миллиарда, сегодня — семь и семь миллиардов. Летаем и растём! Кстати, большую часть истории человечество жило впроголодь, голод косил миллионы людей даже в ХХ в., причём не только где-то в Индии или Африке, но и вполне себе в Европе, в наших странах. А сейчас больше проблем от излишнего веса, а не от недоедания.

Вы спросите: какая связь между всеми этими цифрами и ценностями? А связь весьма значимая. Марксов тезис о том, что бытие определяет сознание, наверное, звучит слишком уж резко. Вместе с тем Рональд Инглхарт демонстрирует корреляцию между условиями, в которых формируется поколение, и ценностями и поведением этого поколения. Принципиально важным является ощущение физической безопасности — не только отсутствие непосредственно переживаемой войны, но и безопасность на улице, безопасность при покупке товаров, при общении с незнакомыми людьми или с государством, при выражении своей точки зрения. Постоянная опасность способствует формированию жёсткой групповой или клановой сплочённости, ригидным формам поведения, страхам и недоверию к чужакам, причём это не только какие-то иностранцы, но ваши же соотечественники с другим образом жизни или те же сотрудники правоохранительных органов, от которых вы ждёте скорее нападения, чем защиты. Кстати, знаменитая клятва молчания “омерта”, которую мы знаем по сицилийской мафии, — она как раз об этом.

А в условиях материального благополучия и безопасности формируются другие ценности, более связанные с открытостью к новому опыту, к переменам, к саморазвитию, к самоопределению. В течение большей части истории человечества такие условия были у ускользающе малой доли жителей земли. Даже дети королей или высшей аристократии не были совсем уж в безопасности. Да, от голода и холода они вряд ли рисковали умереть, но болезни, дворцовые перевороты или войны — всё это не было редкостью. Но где-то с момента окончания Второй мировой войны случилось резкое изменение положения дел. Мы знаем этот период как эпоху Холодной войны, так называемого Карибского кризиса. Но в социологическом смысле случился долгий мир, который длится до сих пор. Резко упал уровень насилия как между государствами, так и между людьми, появились новые медикаменты, стало меньше голода, послевоенные поколения уже росли во всё более и более благоприятных условиях. И наше с вами поколение — не исключение.

Рональд Инглхарт выделяет две базовые группы ценностей. Во-первых, это материальные ценности, они же ценности выживания, а во-вторых, постматериальные, они же ценности самовыражения. В опросниках “Всемирного исследования ценностей” респондентам задавались вопросы, которые так или иначе относились либо к ценностям выживания, либо к ценностям самовыражения. И автор сделал два любопытных вывода. Во-первых, у когорты опрашиваемых, чьи предподростковые годы пришлись на межвоенный период и на войну, сформировались и доминировали ценности выживания. У тех же когорт, что формировались уже после войны, постматериальные ценности, связанные с самовыражением, сначала были наравне с материальными, а затем уже вырвались вперёд. То есть чем дальше от актуальной войны и чем лучше в плане физической безопасности, тем больше думаешь о другом — о свободе, о самовыражении, об экологии, кстати, тоже. Кроме того, чем дальше от войны, тем более неприемлемыми кажутся любые попытки других людей или государства как такового покуситься на собственную личность и собственную свободу. То, что для людей с доминированием ценностей выживания кажется вполне терпимым (зато крыша над головой есть, зато цел остался, моя хата с краю, не лезь — убьёт), то для тех, кто ориентируется на постматериальные ценности, всё это становится недопустимым.

Вроде, всё достаточно предсказуемо. Но вот второй вывод Инглхарта кажется практически революционным. Согласно популярной точке зрения, люди в своём развитии как бы проходят круг и в конце возвращаются к тому, на что были похожи их родители. Подростки бунтуют-бунтуют, а после тридцати и тем более сорока становятся по своим ценностям малоотличимы от своих родителей, которые, в свою очередь, сами становятся до степени смешения похожи на уже своих предков.

Инглхарт показал, что ситуация поменялась, по крайней мере в послевоенный период. То есть эмоциональные бунты и постепенный переход к солидности никто не отменял, здесь всё остаётся по-старому. Но вот что занимательно, так это то, что базовые ценности у поколения, выросшего в безопасности, остаются на протяжении взросления теми же — то есть ценностями самовыражения. Они не переходят к ценностям выживания, материальным ценностям. Если вы сформировались с идеей, что свобода слова, открытые выборы, свободный доступ к информации, свобода в выборе образа жизни или цвета волос не должна ставиться под сомнение, то затем вы не переходите к мысли, что нужна цензура, запрет политической деятельности, нетерпимость к иной точке зрения и тому подобному.

Наиболее яркий пример из новейшей истории — это студенческие бунты во Франции в 1968 г. под лозунгом “Запрещаем запрещать”. Это была когорта двадцатилетних бэби-бумеров, родившихся в период послевоенного восстановления Европы. Они не застали ужасов войны и жили в достаточно комфортных условиях. У них появились эти постматериальные идеи, идеи самовыражения. Тогда, в 1968 г., их требования казались революционными и маргинальными. Но бунтари взрослели, становились в том числе большими учёными, писателями, государственными деятелями, росли новые поколения, ещё дальше уходившие от эпохи войны — и идеи свободы, которые в 68-м были в новинку, стали абсолютно обычным делом. Бывшие бунтари от них не отказались, а для более новых поколений эти идеи стали уже сами собой разумеющимися. А что конформисты? А конформисты подстраивались под общее мнение и до, и после. Тем самым толкая историю вперёд. Берегите конформистов!

Но какое отношение всё это имеет к Союзному государству Беларуси и России? А самое прямое! Хотите узнать, чего хотят русские и белорусы?   — Кого любишь? Люблю Беларусь! — Спросите у них! Пусть работает независимая социология! Это ведь так интересно — узнавать о себе что-то новое, причём ещё и достоверное. Когда нам говорят, что 99, 95 или даже 97 процентов белорусов точно хотят того-то или проголосовали бы за то-то, то просто выдают свою точку зрения за общезначимую. Но разве вам нужен очередной идеолог или пропагандист — тот, кто будет говорить от имени всего воображаемого глубинного народа? Если нужен, их есть у меня. А если нужны точные данные, то обращайтесь к социологии. Рональд Инглхарт вам в помощь!

Станислав Бышок