В Сочи прошли очередные переговоры президентов России и Беларуси. Путин и Лукашенко общались шесть часов, но по итогам никаких интересных новостей не было. Поэтому не будем спекулировать, а поговорим о вечном — о том, о чём наши зрители регулярно спрашивают в комментариях. Есть ли сходство у наших стран с Либерией?

Россия — Беларусь — Либерия — очевидно, тут имеется лишний третий. Как нас вообще можно сравнивать? Похоже на русо-, а заодно белорусофобию. И да, действительно, фобии здесь могут быть. Но только не со стороны тех, кто задаёт вопросы. Мы что — мы обычные граждане. Фобии есть у тех, кто толкает нас туда, вниз, в солнечную Либерию. Кто-то кое-где у нас порой путает либерализацию с либеризацией. Мы с этим категорически не согласны и будем сражаться с такими либерализаторами до последней капли Интернет-трафика.

А теперь серьёзно. Откуда вообще появилась идея сравнивать наши государства с такой экзотикой, как Либерия? С Советским Союзом сравнивают, с Китаем, с Польшей, с Украиной, с Венесуэлой — но несчастная Либерия-то здесь при чём? «А Либерия, как всегда, не при чём!», — сказал бы покойный Сергей Доренко.

Есть наука — политология. Это наука о различных формах власти, а не о том, как перекричать друг друга на постановочных ток-шоу. По секрету скажу, что большинство говорунов, титруемых как политологи, к этой науке — или к любой другой — отношения не имеют. Настоящим политологам обидно. Так вот, внутри науки политологии есть подразрелы, один из них называется сравнительная политология. Она, как несложно догадаться, сравнивает между собой страны и их политические системы, системы власти. Вот есть у вас две монархии — в чём их сходства и в чём различия? А вот социалистические государства. А вот авторитарные системы — чем современные авторитаризмы отличаются от их предшественников из прошлого века? А в чём они схожи? Или возьмём республиканский строй, возьмём демократии. Есть Франция, Германия или Канада — демократические государства. А есть Корейская народно-демократическая республика вместе с Демократической республикой Конго — в обоих случаях есть и слово «республика», и слово «демократия», но что-то смущает, правда? Рискну предположить, что смущает отсутствие республики и демократии. Кстати, в Беларуси и России существуют либерально-демократические партии. Тоже что-то смущает, да? Но о них как-нибудь в другой раз.

Вернёмся к сравнительной политологии. Сегодня на планете Земля проживает аж 7,7 млрд человек. Это огромная цифра. И вся эта орава распределена всего лишь в двух сотнях государств. Все они представлены в ООН. Есть ещё и непризнанные государства, но это проблема локальная, не общемировая. Так вот, трудно между собой сравнивать 7,7 млрд человек — даже не знаешь, с чего начать. А вот 200 стран — уже проще. Есть, из чего выбрать, а список ограничен.

Так почему всё-таки мы берём для сравнения именно Либерию? Это станет понятно по ходу видео. Сейчас лишь произнесу кодовую фразу: «Им нельзя давать власть!»

Итак, Либерия, небольшое государство в Западной Африке с населением около пяти млн человек — страна очень бедная, страдающая от коррупции и нестихающих гражданских войн. Что знает наш среднестатистический зритель о Либерии? Он скажет, что эта страна была создана американскими чернокожими, которые, освободившись от рабства в США, сами создали в своей республике рабство похлеще американского. И здесь у некоторых как-то подспудно могут появиться две мысли, иногда хором — либо о плохих американцах, испортивших хороших негров, либо о плохих неграх, которые, получив свободу, используют её не по назначению. В наших краях антиамериканизм прекрасно сочетается с расизмом. В государственных в сюжетах о США постоянно встречаем, что американцы одновременно все свихнулись на политкорректности и автоматически встают на колени при виде чернокожего, но эти же самые американцы потворствуют нацизму и чуть ли не создали Гитлера, а после войны — о ужас — нанимали немецких специалистов в свои оборонные программы. Действительно, сумасшедшие какие-то!

Чем же была Либерия, созданная в 20-е годы XIX в.? Как её воспринимали американцы, чёрные и белые? Либерия — это был проект, который, как ни странно, объединил и сторонников отмены рабства, и белых расистов, и чернокожих идеалистов за десятилетия до Гражданской войны. Дело в том, что сторонники отмены рабства были, по современным меркам, тоже вполне себе расистами. В том смысле, что они считали порабощение и покупку-продажу людей делом подлым и противным богу — но одновременно были убеждены, что свободным неграм в США будет плохо, поскольку их интеллектуальный уровень ниже, чем у белых. Они, получив свободу, станут изгоями, которые не смогут вести нормальную жизнь наравне с белыми. Разумеется, ни о какой ассимиляции даже и мыслей не было. Поэтому негров после освобождения нужно куда-то деть. А куда? Известно куда, в Африку!

Исходили, помимо прочего, из идей гуманизма, просвещения и цивилизации. Чернокожих Африки считали ещё более отсталыми, чем американских негров. Последние-то хоть, живя вместе с белыми, частично переняли их культуру. Считалось, что американские негры, вернувшись в Африку, сделают этот континент более культурным, образованным, пригодным для создания современной государственности и, в конце концов, для полной самостоятельности. Это, кстати, была популярная идея и у европейских колонистов: когда научатся сами собой нормально управлять, тогда мы уйдём.

Новую страну, полуколонию, назвали Либерией — от слова «свобода». В то время на значительной части США существовало рабство, поэтому Либерия, как считалось, должна в первую очередь стать прибежищем для беглых или выкупленных рабов. Впрочем, чернокожие американцы хоть и знали, как плохо в американском рабстве, но и далёкой Африки тоже побаивались — кто же знает, что их там ждёт? Но были и идеалисты, в том числе легально свободные чернокожие, образованные, религиозные, которые считали, что Либерия — это шанс не только для них, но и для Чёрной Африки в целом. Столицу новой страны назвали Монровией — в честь пятого президента США Джеймса Монро, который поддерживал проект по переселению.

О мытарствах переселенцев можно рассказывать долго. Обратим лишь внимание на то принципиальное обстоятельство, что местные жители, туземцы, долго не могли взять в толк, чего хотят эти странные переселенцы — тоже чернокожие, но при этом одетые в европейские одежды и говорящие по-английски. Идеалистические представления американских чёрных — как и белых — о том, что африканские негры встретят своих братьев по расе с распростёртыми объятиями и примут от них свет цивилизации, прогресса и христианства, оказались далеки от суровой реальности. На всём протяжении существования Либерии потомки американских переселенцев всегда составляли лишь малый процент от общего населения этой территории. Одновременно стремление к созданию демократических институтов, подобных тем, что они видели в США, у чернокожих колонистов осложнялось тем, что они понимали: нельзя давать право голоса туземцам. Американские чернокожие считали, что в таком случае у них вообще не будет никаких шансов реализовать свой проект, поскольку к власти в молодой республике свободы придут фактически первобытные племена, с совсем иным взглядом на вещи. В итоге никакой цивилизаторской миссии провести не удастся, наоборот — это туземцы заставят колонистов жить по своим законам. Так сказать, принудят вернуться к корням. Естественно, привыкшие к иному американские негры такого не хотели. Отсюда не только недопонимание, но и периодические столкновения.

Тем не менее, у идеалистов сохранялся интерес к тому, чтобы продолжить свою миссию. Одновременно у многих представителей коренных племён, тех, кто был поумнее, родилось логичное предположение — хоть эти странные люди одеваются и говорят по-европейски, но, раз они хотят помочь, да и явно более продвинутые в быту и торговле, надо этим как-то воспользоваться. И многие стали присылать своих детей учиться и работать в Монровии и других построенных колонистами городах. Гостиниц в то время не было в достаточном количестве, поэтому началась практика проживания туземных детей в семьях колонистов. Помимо обучения они также выполняли какую-то работу по дому или по огороду. Здесь ничего криминального не было. Были, правда, эксцессы, когда либерийские бизнесмены договаривались с внешними агентами о поставке рабочей силы, состоявшей из коренных либерийцев, причём на месте работы люди жили в почти рабских условиях и им недоплачивали. Нельзя сказать, что это была всеобщая практика. Но осадочек, что называется, оставался.

Так или иначе, процесс интеграции туземцев в европеизированную — или американизированную — элиту проходил крайне медленно. Причин тому было несколько. Как минимум, речь идёт о том, что афроамериканцев среди общего населения Либерии было всегда крайне мало. Кроме того, потомки американских репатриантов не хотели, чтобы туземцы занимали их места, в том числе политические. Жениться потомки американских рабов предпочитали на своих же, тем самым создавая как бы нацию внутри нации, при этом поддерживая существующее разделение на коренных и приезжих.

Конечно, нельзя сказать, что приезжие всегда вели себя согласно изначально поставленным идеалистическим целям. В стране и в лучшие годы была распространена коррупция, а из-за постоянного бюджетного дефицита приходилось брать кредиты — в залог, так сказать, оставляя Родину. Причём часто либерийцы просили вмешательства Соединённых Штатов и вообще значительную часть своей истории, особенно ранней, страна была зависима от США. Америка помогала и деньгами, и новыми колонистами — потому что из-за тяжёлых условий и местных болезней многие заболевали и умирали или уезжали обратно в штаты. Хоть Америка и была расистской страной, но всё-таки жить там было комфортнее и безопаснее, чем в Африке. Такой вот парадокс, о котором, наверное, мало задумываются изобличители американского расизма — от деятелей прошлого до современных активистов Black Lives Matter.

Как бы там ни было, фактический апартеид в Либерии постепенно смягчался. Туземцы получали всё больше прав, всё больше возможностей для получения образования и участия в общенациональном политическом процессе. Тем не менее, до 1980 года все президенты Либерии были потомками иммигрантов из Америки. А в 1980 году последний американский президент страны был убит вместе с его соратниками, власть захватила группа военных туземного происхождения — и началась уже та печальная история Либерии, о которой все более-менее слышали из хроник перманентной гражданской войны, которая там десятилетиями идёт.

Молодые и образованные либерийские туземцы переняли не только знания о математике, физике или географии, но также и идеи свободы — liberty! — и национального суверенитета. Многие из них видели борьбу с американскими элитами Либерии как часть более широкого общеафриканского антиколониального движения. Если другие африканцы воевали с белыми, то либерийцы — с чёрными, которых считали белыми. Думали — вот прогоним белых, заживём! Но вышло всё так, как вышло.

Какие выводы можно сделать из этой грустной истории? Как не допустить превращения либерализации в либеризацию?

Вывод первый: молодые образованные граждане всегда требуют своего политического участия — что в Либерии, что в Беларуси, что в России.

Вывод второй: оппозиционно настроенные люди могут воспринимать власть как тотально чуждую, как не представляющую общество, как иностранную или даже оккупационную. Это происходит вне зависимости от того, являются ли элиты на самом деле иностранными или всё же доморощенными.

Вывод третий: власти в недемократических или, как сейчас чаще говорят, гибридных политических системах проводят, обычно косвенно, тезис о том, что этому народу нельзя давать право голоса. Народец, мол, тёмный, далёкий от стандартов цивилизации — он Гитлера изберёт. Причём такие тезисы используют не только для стран, где действительно есть — или было — существенное различие между властью и большинством населения по уровню образованности и информированности, как в той же Либерии. В странах с образованным населением, как у нас с вами, часто проталкивают ровно те же тезисы. Но правительство сегодня — вовсе не главный европеец.

И четвёртый вывод, который несколько остужает революционный пафос. Политическая история человечества — это история расширения прав, в том числе права избирать и быть избранным, на всё новые и новые категории людей. От высшей аристократии к людям с более скромным достатком, а потом и ко всем вообще. От мужчин к женщинам. От белых граждан к цветным. Одновременно расширялось и право на получение образования, а вместе с образованием распространялись и идеи — о свободах, о суверенитете, о народном самоуправлении. Для людей предыдущих эпох и даже поколений идея о том, что народ должен сам выбирать свою власть и потом он может её уволить, не была такой же очевидной, как для нас с вами.

Эти процессы носят объективный характер, нравятся они кому-то или нет. Для того, чтобы добиться успеха, следует находиться на правильной стороне истории, двигаться в том же направлении, в котором идёт общественное развитие. Очевидно, в политической сфере эволюционные изменения предпочтительнее революционных. В отличие, кстати, от сферы научной. Постепенность, плавность изменений, привносящих новое и при этом сохраняющих нормальное функционирование государства, — это сложная, филигранная работа. Эту работу реформирующиеся государства должны вести вместе с гражданским обществом. Вместе с обществом — а не против него. Политика — это искусство возможного компромисса. Давайте ценить тех, кто умеет идти на компромиссы. Это в наших общих интересах.

Станислав Бышок