Мы спокойно рассуждаем о Германии после Меркель, об Америке после Байдена, об Украине после Зеленского и даже о Китае после Си. Но когда дело доходит до наших собственных стран — Беларусь после… или Россия после…, — то чувствуется какой-то дискомфорт. Как будто произносим подрывные речи. От этого рефлекса нужно отучаться.

Возможна ли Беларусь после Лукашенко? Не просто страна на политической карте мира, а государство процветающее, крепкое, развивающееся? Очевидно, любой, кто скажет НЕТ, распишется в собственной белорусофобии. Но никто не хочет прослыть белорусофобом.

В спорах последних месяцев о будущем Беларуси все стороны говорят о том, что перемены назрели. При этом все стороны обвиняют друг друга в том, что оппонент хочет каких-то неправильных перемен: то ли слишком резких, то ли слишком медленных, то ли явно косметических, то ли вредных с точки зрения псевдонауки геополитики. Такое общественное разделение характерно не только для Беларуси — другие страны тоже спорят о переменах, их содержании и скорости. В рамках демократических политических систем споры разрешаются на выборах — открытых, прозрачных, с допуском разных кандидатов и противоположных партийных платформ.

Нельзя сказать, что на выборах споры заканчиваются и наступает какой-то финальный консенсус. Такой консенсус существует только на кладбище. Регулярные и проводимые в рамках демократических стандартов выборы скорее фиксируют общественные настроения. По сути выборы — это частный случай социологических опросов, только, в отличие от соцопросов, выборы не только показывают, как в стране обстоят дела, но ещё и направляют страну по тому курсу, который выбирает большинство. Разумеется, политические меньшинства в рамках либеральных демократий также имеют право на своё представительство, порой даже большее, чем их удельный вес в обществе в целом.

В чём же состоит консенсус, хотя бы временный? Он состоит в том, что стороны соглашаются признавать не только право друг друга на существование и политическое участие, но также и легитимность политической борьбы в рамках выборных процедур. Иными словами, есть понимание того, что, если общественные настроения после выборов изменятся, то во время следующего электорального цикла уже другая партия или другой кандидат могут победить — и с этим также все должны соглашаться. И это повторяется снова и снова.

Кто-то задаст вопрос: как можно обеспечить устойчивость государства, когда каждые несколько лет власть может меняться? Здесь есть много ответов. Во-первых, устойчивость государства обеспечивается работающими институтами. Иначе говоря, атомные электростанции, общественный транспорт, милиция или магазины работают вне зависимости от результатов выборов, они обладают достаточной степенью автономности. Во-вторых, устойчивость определяется уверенностью общества в том, что, если на протяжении всего периода выборов ничего экстремального не случалось, то и на новом цикле всё будет по-старому, всё будет стабильно. В-третьих — и это не менее важно, чем два предыдущих обстоятельства, — в рамках демократических выборов не известен результат, но предсказуема политика, которую будет проводить кандидат или партия. Если у вас настоящая, а не имитационная политическая система, и настоящие, а не картонные политические партии, — партии, построенные на идеологической основе, вы знаете, что они будут делать, когда придут к власти. И голосуете вы таким же образом. Хотите социальных гарантий — голосуете за левоцентристов, хотите больше свободы предпринимательства — голосуете за правоцентристов, беспокоитесь за природу — к вашим услугам разнообразные зелёные, а если хотите уменьшить инокультурную миграцию и увеличить поддержку своей национальной культуры — здесь милости просим голосовать за националистов.

Скептически настроенный зритель может сказать: хорошо, это всё где-то на Западе, а к нам-то какое отношение имеют эти расклады? Правоцентристы — левоцентристы — это вообще не про нас. Никогда хорошо не жили, так нечего и начинать! Что же, мы уважаем скепсис, но не как финальное состояние ума, не как псевдомудрость, но как предварительное условия для размышления. С одной стороны, действительно, сомневаться в имитационной сущности наших политических систем не приходится. Здесь скептик совершенно прав. А вот в чём он не прав, так это в том, что нечего начинать хорошо жить. Ещё как надо! Более того, уже начали, просто этого ещё не замечаем.

Мы не замечаем, что у нас даже в самых маленьких локальных магазинах есть всё, что нужно, а также есть деньги, чтобы это купить. Мы не замечаем, что больше не нужно носить с собой саблю или нанимать охрану, чтобы путешествовать из одного города в другой, не говоря уже о беспроблемных поездках за границу. Мы не замечаем, что у нас стабильно есть свет, газ, электричество, а вместе с этим — доступ ко всей информации, накопленной человечеством. Я уж не говорю про то, что мы не замечаем, что на улицах продолжен асфальт, а мусор регулярно убирают коммунальные службы. Мы также привыкли к достаточно высокой свободе слова — даже сторонники изоляционизма и всяческих запретов используют для пропаганды своих идей общемировые социальные сети. Этими же глобальными средствами пользуются антиглобалисты, не замечая особого противоречия.

К хорошему быстро привыкаешь. И будучи реалистом, как французские студенты в 1968-м, начинаешь требовать невозможного. Например, честных выборов. Хотя что уж тут такого, невозможного?

Когда белорусские — как и все прочие —- лоялисты пытаются как-то укорить протестно настроенных сограждан, они рассказывают о том, как президент Лукашенко удержал республику в период «лихих девяностых», как победил бандитизм, как при нём всё строилось, развивалось, улучшалось, укреплялось… И здесь мы сталкиваемся с явным непониманием того, как работает социальная динамика. Во-первых, активные горожане требуют смены власти не в «лихих девяностых», не в «нулевых» и даже не в «десятых», а вот сегодня, сейчас. Выборы — они вообще про настоящее и будущее, а не про былые заслуги. Но самое главное — даже не в этом расхождении на осях времени между прошлым и будущим. Дело в том, что как раз предыдущая деятельность белорусской власти — помимо многих других факторов — и привела к тому, что в республике появился тот самый средний класс, который требует перемен.

«Вы худший класс, с которым я работал!», —говорил о среднем классе Владимир Ильич Ленин. И был, как обычно, в корне неправ. Действительно, отличительная особенность среднего класса, или городского мелкобуржуазного элемента, по Ленину, или креативного класса, по Флориде, — это высокая степень самостоятельности и требовательности по отношению к власти. Люди из среднего класса, чьё детство прошло в мирной обстановке, без голода и холода, формируют не верноподданническое отношение к власти, но — то отношение, которое у них есть к любому обслуживающему персоналу, или к таксисту, или к официанту, или к интернет-провайдеру. Спасибо, что не убили — это точно не про средний класс. Спасибо, что вы хорошо работали в «девяностые» — тоже не про них. Вера в Майка и Ника и прочих воображаемых заокеанских кукловодов — опять не про них. Впрочем, они могут себя заставить уверовать в Майка и Ника, если они на работе и обслуживают архаичный и репрессивный режим. Это уже человеческое, слишком человеческое — мы можем при желании уверовать в любую чепуху. Например, в то, что луна сделана из голландского сыра. Или в план Даллеса. К тому же никто из нас не питается святым духом.

Средний класс парадоксален, кто-то даже скажет — неблагодарен. С одной стороны,  авторитарная власть способствовала увеличению качества жизни граждан. С другой, уже в этом вполне сносном качестве жизни появилось новое поколение, которое — внезапно! — хочет и даже требует не только физического комфорта и трёхсот сортов колбасы в магазине (они там и так есть), а ещё и своего политического представительства. Уважайте вашу конституцию, говорят они. Никогда такого не было — и вот опять.

Летом 2020 года в Беларуси случилась новая общественно-политическая динамика. У такой общегражданской разморозки есть масса причин. Пропаганда традиционно ищет внешние влияния или, на худой конец, внутреннее тунеядство. Естественно, дело не в тунеядстве, этом реликте советской эпохи, от которого следовало бы отказаться. Как, впрочем, и от призывов лечить коронавирус баней и водкой. Дело в том, что молодые образованные горожане требуют уважения своих прав — избирательных и общечеловеческих. Молодые образованные горожане, воспитанные в мирной среде без потрясений, требуют этого во всём мире. Здесь нужно либо вставать на точку зрения конспирологических теорий и говорить, что это заокеанские кукловоды заразили весь мир бациллой либерализма. Тогда окажется, что только авторитарные лидеры по-прежнему в ногу, а весь остальной мир сошёл с ума. Либо же стоит признать реальность того, что требование уважать своё достоинство — это такая общечеловеческая штука. Вроде любви. К котикам.

Последний аргумент авторитарной защиты — это апелляция к трагическим примерам Украины и Ливии. Хотите, чтобы были гражданская война и распад страны? Это, конечно, манипуляция очень низкого пошиба, рассчитанная явно не на образованный городской класс. Естественно, ни госпереворот на Украине, ни гражданская война в Ливии никакого отношения к выборам не имели от слова совсем. В Ливии, собственно, и выборов-то никаких не было при Каддафи, он сорок лет сам себя выбирал. Украина и до «Евромайдана» была достаточно расколотым обществом. Проводить выборы во время гражданской войны, когда улицы столицы контролируются парамилитарными группами, — это действительно плохая идея. Хорошая новость, однако, в том, что ничего подобного нет и не планируется в Беларуси. Проводить открытые, прозрачные, честные выборы в условиях стабильной работы государства как такового — это вообще лучшее, что может быть. Смена засидевшейся, пусть и заслуженной, власти в результате таких выборов — милое дело. Естественно, выборы должны быть конкурентными и максимально прозрачными — прежде всего для граждан страны, но также и для международных мониторинговых организаций.

Завершая, можно сказать, что даже при желании нельзя сохранить статус-кво, нельзя заморозить общественную динамику на годы вперёд. Перемены назрели, изменения грядут. Вопрос в том, обеспечит ли действующая власть условия, чтобы изменения прошли гладко и максимально комфортно для всего белорусского общества.

Для того, чтобы научиться плавать, в бассейне, где вы тренируетесь, должна быть вода, а также тренер, который, если что, поможет. Это хорошая история. А плохая история — это когда тренер решает, что лучше он пока сам поплавает, а ученики пусть посидят на суше да посмотрят, как он рассекает бассейн в гордом одиночестве. И так годы и десятилетия подряд. Зрители сидят вокруг, а тренер выигрывает всё новые и новые состязания в этом бассейне, соревнуясь сам с собой. А если какой-то ученик пытается вернуться в бассейн, тренер его высаживает и наказывает. Для его же блага — целее будет, не утонет.

Это, конечно, метафора. А в реальности должен быть немедленно снят мораторий на регистрацию новых политических партий, декриминализована политическая деятельность, освобождены политзаключённые, расследованы нарушения прав задержанных во время массовых протестов, обговорён понятный формат конституционной реформы, прояснены взгляды действующей власти на будущее Союзного государства. Очевидно, Россия могла бы сегодня помочь не только военной мощью в случае гипотетической — гипотетической до степени абсурда — угрозы извне, но и добрым словом в отношении белорусского гражданского общества. Без пробудившегося гражданского общества не было бы надежды. А сейчас надежда есть. И для Минска, и для Москвы.

Станислав Бышок