Часть 1

Часть 2

Тема технологической модернизации имеет мировое значение. В условиях глобализации наивно предполагать, что она затронет лишь отдельные страны и регионы. Но модернизация – это не только достижения, но и новые проблемы. И в относительно близком будущем с ними придётся столкнуться и России, и Белоруссии. Для белорусского общества наступление новой технологической реальности будет иметь специфические особенности.

Подобная глобальная трансформация мира имеет множество качественных и количественных характеристик, большинство которых сегодня ещё не может быть зафиксировано и, соответственно, осмыслено. Соответственно, все возможности и опасности, исходящие от развития технологий в нейрокомпьютерной области, мы так же можем фиксировать лишь приблизительно.

В основе качественных изменений, присущих данной трансформации, в первую очередь необходимо отметить возникновение нового онтологического понимания реальности. Это понимание оказывается производным от тезиса: реальное – это то, что мы непосредственно переживаем. Такой концепт в гносеологии существует уже не одно столетие, но до настоящего времени всё иллюзорное и имагинативное, присущее восприятию, являлось дополнением к комплексу ощущений, непосредственно связанных с внешней реальностью, т.е. тем миром, в границах которого проходит наше повседневное существование. В ближайшем будущем соотношение объективного и имагинативного в процессе восприятия может радикально поменяться. Имагинативное, т.е. сформированное на основе компьютерных технологий, может выйти на первый план. За счёт своей яркости и эстетической детализированности оно имеет все шансы стать более реалистичным и значимым для личности, чем обыденные, привычно существующие вещи и процессы. А ещё за счёт первичности непосредственного восприятия. Ведь реальными мы называем те ощущения, которые возникают непосредственно. А передача информации в мозг без опосредованных форм, будет восприниматься как первичная.

Первая, очевидная новация, сопутствующая такой, глобальной виртуализации восприятия, связана с переносом центра восприятия мира в сферу воображаемого. Именно здесь, в реальности, созданной фантазией разработчика игр, могут происходить основные события в жизни личности. Основные – с точки зрения её собственной оценки. В такой реальности подлинно существующими будут не обычные городские улицы, производственные центры и даже – не финансовые потоки, а сказочные, фэнтезийные персонажи и не менее ирреальные ландшафты. И если всё, что является объектом переживания, в сознании личности существует, а с самим этим концептом сложно полемизировать, то драконы, гарпии, наги, мантикоры, грифоны, тролли и эльфы становятся частью мира и сферы коммуникаций. Если белый единорог, пришедший к нам из древних легенд и сказок, непосредственно воспринимается, и его образ оказывается более ярким, чем контуры соседнего дома, то в момент восприятия белый единорог существует.

Если же предположить, что разработчикам новых виртуальных программ удастся совместить виртуальный сегмент реальности с физическим миром, т.е. обеспечить возможность перемещения носителя нейрошлема во внешнем пространстве (привет покемонам!!), то фантастическое стремительно выплеснется на улицы. И количество подобных «сказочных тварей» окажется неограниченным. Гоблины и орки успешно интегрируются в толпу, и созерцание группы гномов, стоящих в очереди в магазин, может стать обыденным.

Учитывая то, что всё принципиально новое становится объектом моды и активно культивируется, прежде всего, среди молодёжи, можно предполагать, что виртуализация улиц произойдёт стремительно.

И этот процесс продемонстрирует переход качества в количество. У модернизированных модификаций нейрошлема нет шансов остаться в границах исключительно компьютерных игр в их сегодняшнем понимании. Дальнейшие процессы развития НКИ будут связаны с виртуализацией мира в целом, с обретением виртуальными образами тотального присутствия в мире. При этом на первых фазах развития этого процесса акцент будет сделан на усилении эффекта необычности, т.е. виртуализация будет стремиться подчёркивать своё отличие от обыденного, лишённого фэнтезийных элементов, повседневного мира.

Формально такой тип восприятия сегодня обозначается термином «дополненная реальность», но остаётся большой вопрос: что именно в этой паре «физический мир – виртуальные образы» будет являться дополнением?

Именно тотальность присутствия виртуального станет главным очевидным свидетельством перехода Модерна в Постмодерн. Архаические культурно-психологические комплексы, живущие под пластами Нового Времени, вновь выйдут наружу. И этот выход будет по-настоящему фееричным.

Конечно, дополненная реальность может предоставить большое количество возможностей для возникновения ситуаций, при которых субъект начнёт путать внешние объекты с имагинативными, и многие из них могут восприниматься как анекдотичные. Но основные риски внедрения в повседневность НКИ и технологий дополнения реальности являются значительно более глобальными и фундаментальными.

Важным последствием внедрения новых технологий станет изменение глубинных отношений между реальностью и человеческой телесностью. Оно не ограничится внешними, рациональными и социальными аспектами человеческой деятельности, а затронет сами основы такой деятельности и, вполне вероятно, станет своеобразным и достаточно мощным «вторжением» в сферу нейрофизиологических процессов.

Новые технологии создадут новую интенсивность переживания, включающую в себя изменение деятельности сознания, телесности, ориентации в пространстве и фиксации времени. О такой возможности свидетельствует опыт использования нейрошлемов первых поколений: интенсивные сеансы вызывали у геймеров ощущение тошноты; от этого эффекта в полной мере не удалось избавиться и сегодня, хотя то, что интенсивность его проявления снижается, может стать основанием для предположения, что с проблемой, в итоге, удастся справиться. Но о чём свидетельствует это явление? – О том, что в процессе игры организм геймера испытывает аномальные нагрузки, дестабилизирующие человеческую нейроструктуру. И такие нагрузки обладают принципиально новой конфигурацией, не позволяющей устанавливать жёсткие аналогии с привычными, повседневными формами опыта. Это – нечто принципиально новое. И этот вывод косвенно подтверждается тем обстоятельством, что адаптация к новым типам игровой продукции у геймеров предыдущих поколений проходит, как правило, достаточно болезненно и редко бывает в полной мере успешной.

Если предположить, что новая интенсивность переживания переместиться из сферы компьютерных игр в сферу повседневной дополненной реальности, она перестанет быть эпизодической, превратившись в относительно устойчивый фон человеческого существования в целом. Но реакция организма на появление новой модели «нормального переживания» исходя из сегодняшних представлений выглядит, в лучшем случае, непредсказуемой. И пессимистические прогнозы в данном случае кажутся вполне оправданными.

Важнейшим проблемным аспектом процесса виртуализации является угроза существованию устойчивых нейрофизиологических связей «мозг – рука». Эта проблема актуальна уже сегодня. Та же замена письма ударами пальцев по клавишам переформатирует конфигурацию нейронных связей и цепочек, но последствия этого процесса пока не могут быть в полной мере выявлены по причине дефицита времени. Повседневная компьютеризация – явление относительно недавнее, а масштабные выводы требуют длительных наблюдений. Соответственно, сами последствия перехода от ручек и карандашей к клавишам пока не могут быть выявлены по объективным причинам. А переход от физического процесса письма (с определённым нажимом, давлением, наклоном, особенностью подчерка) к сенсорным экранам, где не требуется даже нажим на клавишу, а только однообразные лёгкие прикосновения одного-двух пальцев, на которые почти не реагируют нервные окончания пальцев, анализу почти не подлежат… А их последствия могут быть ещё глобальнее, т.к. практически исключают мелкую моторику.

Погружение субъекта в дополненную реальность – в сравнение со всеми изменениями, что были до этого – обещают более масштабные новации и изменения. Причина – в неясности решения проблемы мелкой моторики, благодаря которой формируется кора головного мозга. Безусловно, эту проблему создатели новых технологий постараются решить, но пока неясно насколько успешным будет это решение, и какое количество ошибок на при этом будет сделано. Очевидно, что использование НКИ потребует введения, как минимум, возрастных цензов. Соответственно, неизбежен конфликт между разными социальными группами по поводу масштабов цензурирования и оправданности этой практики как таковой. И позицию того же «постнеолиберализма» уже можно спрогнозировать: апелляции к человеческой свободе и праву выбора кажутся почти неизбежными. И, наоборот, конкретную позицию традиционализма в данном случае спрогнозировать нельзя.

Сторонники искусственного интеллекта, затрагивая вопрос об устойчивости связей «рука – мозг», в качестве контрдовода говорят о возможности технического воспроизведения нейрофизиологических эффектов и, соответственно, о способности технологий воспроизводить базовые условия возникновения нейрофизиологических процессов. Это означает, что со временем дополненная реальность сможет найти искусственный аналог естественным механизмам формирования личности. Такие аналоги, по мнению сторонников данной идеи, смогут сохранить естественный вектор нейрофизиологического становления субъекта, но благодаря действию принципиально новых структур, долженствующих обеспечивать ему функциональную поддержку.

Обсуждения таких возможностей начались ещё в ХХ веке, но все они, по сути, опираются на ложное допущение. Модели искусственного воспроизведения работы мозга исходят из предположения, что все аспекты этой работы нам понятны. Мозг как гносеологический объект в полной мере объясним, и, соответственно, благодаря этому и возможно воспроизведение этого объекта. Но в действительности ситуация оказывается прямо противоположной. Любой объект познания бесконечен, неисчерпаем. Это означает, что в любой момент исследовательской деятельности о нём известно меньше того, что в нём объективно присутствует. Более того, любое рациональное представление об объекте содержит в себе (в обязательном порядке) и элементы искажения, влияющие и на понимание структуры объекта, и на понимание его связей с реальностью в целом. Любая модель не только объясняет реальность, но и фальсифицирует её. Утверждение, что мы в полной мере знаем объект своих интересов, является всего лишь убеждением, в рамках которого мы малое (объём знаний) отождествляем с большим (общий объём информации, присущей объекту), т.е. основанным на логической ошибке. Соответственно, любое заявление о том, что удалось воссоздать деятельность некоего природного объекта, является ошибочным. Мы воссоздаём не объект, а наши знания о нём.

Применительно к нейрофизиологическим структурам этот вывод означает, что мы никогда не будем знать в полной мере о том, как работает наш мозг и, соответственно, как функционирует наше сознание. Оба эти явления всегда будут сложнее любых эвристических схем. Соответственно, любое искусственное воспроизведение работы «рука – мозг» будет примитивизировать реальный процесс и, вследствие этого, порождать большое количество непредусмотренных – на уровне эвристической модели – последствий.

Действительным основанием для надежды на то, что дополненная реальность не обернётся катастрофой может быть лишь предположение, опять-таки основанное на вере, что возможности и человеческого мозга, и человеческого организма достаточно значительны для того, чтобы нейрофизиологические структуры смогли приспособиться к новым условиям существования, пусть и способами, «механика» которых сегодня, а, возможно, и не только сегодня, не может быть смоделирована.

Но и в этом случае новая реальность станет главным глобальным вызовом для всех культурных, антропологических и социальных программ, опирающихся на наследие ХХ века. И причина этого – не в том, что контуры социального пространства изменяться до неузнаваемости, а в том, что новые нейрофизиологические процессы неизбежно повлияют на формирование принципиально нового типа личности. Между настоящим и будущим в этой перспективе нет постепенных, эволюционных переходов. Вместо этого – прыжки, разрывы и революции. Особый колорит данной ситуации придаёт незнание реальных сроков её наступление. Всё может произойти намного скорее, чем мы думаем.

Другая очевидная опасность внедрения НКИ связана с изменением структуры чувственности. Дополненная реальность по определению ярче той, с которой мы имеем дело непосредственно. Яркость в данном случае – это знак присутствия эмоциональной реакции.

Если человеческие эмоции получат устойчивую возможность инвестировать себя в виртуальные образы, то неизбежным следствием этого станет формирование модели восприятия, в рамках которой всё невиртуальное начнёт дискредитироваться, блекнуть. «Качество картинки, которую мы сможем передать в мозг с помощью НКИ, превзойдет все ожидания пользователя. Уровень ”как в реальной жизни” перестанет быть мерилом качества графики. Реальный мир покажется плоским и размытым в сравнении с тем, что можно создавать в человеческом мозге», – поясняет Гейб Ньюэлл. Интерес к виртуальному (дополненному) миру будет расти, а к реальному, существующему вне дополнений, соответственно, уменьшаться. Это означает, что на чувственном уровне внешний мир будет утрачивать способность стимулировать энергию субъекта и притягивать её к себе. Наоборот, по отношению к нему будут формироваться (на дорациональном уровне) реакции отстранения, холодности, безразличия.

Данная метаморфоза непосредственно отразится на восприятии социальной жизни, отдельных её элементов и проблем.

Наша история знает много примеров, когда нечто, созданное игрой воображения, оказывалось для отдельных людей более важным, чем то, что существовало непосредственно рядом с ними. Анекдотичный случай, когда молодые люди писали «эльф» в графе «национальность» при очередной переписи населения, из этого ряда. Отрицание необходимости реального образования из-за его несоответствия нравам Хогвартса – оттуда же. Но пока подобные случаи воспринимаются как аномалии. В ситуации широкого распространения дополненной реальности у них много шансов стать нормой. Виртуальные образы вследствие своей чувственной привлекательности могут осуществить отрицание реальности на дорациональном, глубинном уровне. И если такое отрицание произойдёт, то никакие рациональные аргументы не смогут качественно изменить создавшееся положение дел.

Приоритет виртуального над невиртуальным способен повлиять на технологии социальной мобилизации способами, которые сегодня уместны исключительно в сфере фэнтезийной и фантастической литературы и кинематографа, работающего в этих же жанрах. Так, например, попытка собрать людей на какую-либо социальную акцию может принять форму продолжения некоего игрового (виртуального, фантастического) события, а сама акция, соответственно, станет продолжением тех игр, в которые регулярно играют её участники. Возможно, митинг в поддержку снижения пенсионного возраста, в котором принимают участие несколько десятков тысяч троллей, хоббитов, эльфов, суперменов и живностей, не поддающихся строгой идентификации, весьма забавен, но как быть, когда реальная ситуация в обществе потребует глобальной общественной мобилизации, а социальный электорат будет делиться на группы, конституированные на основе всё тех же фэнтезийных сюжетов? Предвыборная кампания «Царь Эльфов против Крокодила» относится к этому же числу сюжетов.

Весь комплекс ценностей, к которым апеллирует современная политика, репрезентирует себя в качестве неких объективных данностей. Родина, государство, свобода, любовь, семья, вера, справедливость – ценности, имеющие реальное, эмпирическое наполнение. И именно поэтому мы относимся к ним серьёзно. Но дополненная реальность предлагает нам новый вариант серьёзности. Это – серьёзное отношение к событиям, имеющим исключительно виртуальное происхождение. И в этом контексте, какое реальное значение могут иметь ценности объективного порядка, если в сознании отдельного индивида вопросом жизни и смерти является его личный меч-кладенец, так неудачно застрявший в рёбрах дракона? По этому поводу можно иронизировать, но вопрос о защите Родины, например, может оказаться пустым для сотен тысяч «рыцарей и принцесс», чьим главным делом жизни является победа в очередной виртуальной войне против очередной Звёздной Империи?

Объективная аксиология перед лицом дополненной реальности может стать «верованием вчерашнего дня», и, как следствие, сегодняшние убеждения и ценности начнут восприниматься по аналогии с представлениями архаики об устройстве мира. И то, и другое может казаться в одинаковой мере устаревшим. И тогда возникает скандальная проблема: а как в новых условиях прочертить ту линию традиции, которая должна связать воедино прошлое и настоящее? Что может стать основанием преемственности между двумя фазами общественной жизни?

Яркость виртуального в сочетании с блеклостью невиртуального неизбежно повлияет и на межличностную коммуникацию. Виртуализация затронет все структуры коммуникации, и уже сегодня можно спрогнозировать определённые закономерности в подобном воздействии: чем более глубинные структуры будут затрагиваться, тем более глобальными и непредсказуемыми станут последствия.

Безусловно, одним из важнейших глубинных оснований коммуникации является сексуальность. И в этой сфере вторжение виртуализации будет предельно активным и масштабным. «Виртуальный секс» заявляет о себе уже сегодня, хотя по сравнению с будущим степень его присутствия в человеческой жизни незначительна.

Последствия интеграции виртуальности в сферу сексуальных отношений во-многом аналогичны тем, что будут обнаруживаться в сфере ощущений в целом. Виртуальная яркость и обыденная блеклость. Подобная трансформация ощущений, свойственная чувственности в целом, в данной сфере способна проявить себя максимально ярко. Происходящие изменения не ограничатся исключительно сферой психологии, но будут иметь и очевидные социальные последствия.

Сегодня достаточно много пишется и говорится о кризисе института семьи. Сам термин (кризис) не свидетельствует автоматически о процессах разрушения семьи. Скорее, он говорит о том, что содержание этого социального института меняется, и изменения идут быстрее, чем общество успевает к ним адаптироваться. Кризис – это, в первую очередь, проявление трудностей адаптации, а не угроза существованию как таковому. Те же сторонники укрепления института семьи едва ли смогли бы органично и комфортно существовать в «семейных реалиях» начала ХХ века, а ведь сторонники семейных ценностей уже тогда говорили о том, что семья вступила в фазу кризиса.

Но в перспективе внедрения виртуального в личную жизнь человека современный кризис семьи может показаться эталоном стабильности и устойчивости. Современная семья, по крайней мере, не сталкивается с вызовом со стороны виртуального промискуитета. Но такой вызов неизбежно возникнет. Так же, как возникнет и вызов, связанный с расширением экспериментальности в виртуальном сексуальном поведении. История всё тех же компьютерных игр подсказывает, что игры с сексуальной тематикой появились уже на первых этапах развития компьютерных игровых технологий. И почему мы должны предполагать, что на очередной фазе развития этих технологий общая ситуация должна измениться?

Для того, чтобы сохраниться, институту семьи неизбежно придётся принять новый нормативный кодекс, в рамках которого нормы, запреты и стимулы примут совсем не те конфигурации, которые существуют сейчас и, главное, к которым современные поколения готовы адаптироваться. Наоборот, эволюция внутрисемейного социального пространства будет идти скачкообразно, что предопределит возникновение глобального разрыва между поколениями, в сравнении с которым предыдущие конфликты «отцов и детей» могут показаться незначительными. Впрочем, сам термин «конфликт» не вполне адекватно характеризует возможные типологические разрывы. Термин «различия» в данном случае кажется более адекватным и уместным.

Но и за пределами сексуальности сферу коммуникации ожидает много неожиданного и проблематичного. Те же дружеские отношения, например, основываются на искренности, которая, в свою очередь, предполагает знание друг друга. Но можно ли быть уверенным в наличии такого знания, если виртуализация даёт множество возможностей для различных мистификаций? Учитывая то, что дружба является объективной психологической потребностью, можно предполагать, что этот феномен сохраниться, но, опять-таки, обретёт новую смысловую конфигурацию, поспособствует возникновению новых правил общения. Но конкретные особенности этих изменений сейчас неясны.

С позиций сегодняшнего дня главное, что оказывается видимым в коммуникативном пространстве будущего, это его хрупкость. Чем сильнее погружение в имагинативное, тем болезненнее ощущается несоответствие имагинации реальному, обыденному миру. В случае дополненной реальности столкновение с внешним миром может оказаться значительно более болезненным, нежели в случае современных неврозов и психозов. Если современные техногенные аварии порождают, в первую очередь, физические проблемы, то аварии будущего (энергетические сбои, например) будут способны порождать глобальные экзистенциальные кризисы. Оказаться один на один с миром, лишённым виртуальных дополнений, – перспектива, грозящая суицидальными последствиями для тех, кто привык осознавать себя и других исключительно в режиме дополненной реальности.

Безусловно, обилие психологических травм может поспособствовать интенсивному развитию психиатрии и фармакологии, но едва ли такое развитие – это именно то, чего мы ждём от будущего.

Продолжение следует.

Сергей Иванников