Тема технологической модернизации имеет мировое значение. В условиях глобализации наивно предполагать, что она затронет лишь отдельные страны и регионы. Но модернизация – это не только достижения, но и новые проблемы. И в относительно близком будущем с ними придётся столкнуться и России, и Белоруссии.

Для белорусского общества наступление новой технологической реальности будет иметь специфические особенности. Причина в том, что это общество в большей степени, чем многие другие, сохраняет элементы традиции. В последние десятилетия оно старалось избегать резких скачков и катаклизмов, ориентировалось на постепенное, относительно неторопливое изменение социальной жизни. В связи с этим сложно говорить о том, что оно адаптировано к резким, глобальным изменениям. Но именно такие изменения и предполагает новая технологическая реальность. По сути, она может стать аналогом тех радикальных социальных и психологических метаморфоз, которые Россия пережила в девяностые годы прошлого века. И хотя грядущая трансформация будет осуществляться по другим сценариям, и причины её возникновения так же другие, но итоговые результаты, как ни странно, могут быть похожими.

Будущее в полной мере соответствует метафоре, введённой в семидесятые годы американским социологом Элвином Тоффлером: Future Shock. На русский язык это можно перевести как «потрясение, рождённое будущим» или «столкновение с будущим». Оба варианта по-своему точно отражают суть проблемы.

Чем более новаторскими являются новые технологии, тем сильнее социальный эффект от их применения. Технологии нейрокомпьютерных интерфейсов обладают огромным новационным потенциалом, обещающим изменить всю структуру социальных отношений. При этом необходимо учитывать, что первичная сфера НКИ – это всего лишь стартовая площадка, с которой эти технологии начнут свою экспансию в мир техники. Можно предположить, что Future Shock, порождённый внедрением НКИ, окажется беспрецедентным по своим масштабам. Иначе говоря, ничего аналогичного этому явлению в человеческой истории, возможно, ещё не было.

Сегодня не существует чётких моделей реагирования на грядущий вызов со стороны Будущего. И в этой статье так же не содержится готовых рецептов. Но в любом случае нам есть о чём подумать. Вспоминается старая пословица «осведомлён – значит вооружён».

Тем не менее, нет смысла впадать в аллармизм и увлекаться эсхатологией. Суть задачи всего лишь – в сохранении способности действовать последовательно и реагировать на вызовы со стороны стремительно меняющегося времени. А жизнь, в любом случае, будет очень интересной.

Автор благодарит Татьяну Антонову, Андрея Воробьёва и Марию Иванникову за активное участие в обсуждении тематики данной статьи.

В условиях жёстких идеологических войн и политических конфликтов ситуация, при которой восприятие реальности центрируется в социально-экономической сфере, выглядит вполне оправданной. Соответственно, и основные вызовы, на которые необходимо реагировать, также приходят со стороны экономики и политики, которые детерминируют собой большинство современных социальных теорий, независимо от того, чьи интересы они стремятся защищать. Даже при анализе последствий пандемии на первый план выходят экономические и политические последствия этого явления.

В полной мере это характерно и для спектра теорий, относящихся к русской традиционалистской мысли, с той лишь оговоркой, что сторонники этих теорий чаще апеллируют к философским идеям, нежели их оппоненты из неолиберального лагеря. Как правило, русский традиционализм осознаёт основные вызовы Русскому миру как вызовы политические и социальные. Но, вполне вероятно, что основные проблемы для современного традиционалистского мышления придут с той стороны, откуда их совсем не ждали. Речь идёт о сфере новых технологий.

В сравнении с социальными и политическими процессами технология обладает рядом особенностей, не очень удобных и, кажется, ещё менее понятных. Это – тот необычный для привыкшего к политическим категориям мышления «зверь», который требует радикального пересмотра основных категорий дискурса и поиска абсолютно нестандартных решений.

Во-первых, технологии сами по себе ускользают от жёстких идеологических оценок. Новые технологические реалии могут быть вписаны в идеологические схемы, но сами по себе чёткого идеологического содержания не несут. Технологии – это всего лишь возможности, которыми общества и идеологии могут пользоваться по своему усмотрению. Но то, как они будут использованы, от самих технологий, по сути, не зависит. Так, например, возможность получения ядерной энергии не предполагает, что мы в обязательном порядке будем строить атомные станции или создавать ядерное оружие. Как именно общество распоряжается своими техническими возможностями зависит не от техники, а от общества.

Во-вторых, процесс развития технологий несёт в себе значительные элементы неотвратимости. Сегодня технологические процессы – то немногое, что может претендовать на статус объективных. В этом контексте технологическая реальность подобна живой природе, и, более того, является тем аналогом природной реальности, который смог, в значительной степени, встать на её место. Природное и антропогенное стремительно меняются местами. И если в прошлом человеческое было частью природного, то теперь природа – это один из элементов антропогенной реальности. И в качестве «новой объективности» технологии обладают принудительной силой.

Это означает, что технологическое развитие уже нельзя отменить. Неэффективными, как правило, оказываются даже локальные запреты. Исторические примеры подсказывают, что общества, отказывающиеся от технологических новаций, достаточно быстро проигрывают конкурентную борьбу. Это означает, что традиционные стенания по поводу дегуманизации со стороны техники сегодня уже недостаточны. Вопрос «принимать или не принимать технические новации» не актуален. Задача традиционализма – освоить эти технологии, и в процессе такого освоения – перехватить инициативу у неолибералов: интегрировать в новую технику собственные идеи и смыслы. А то, что неолиберальная мысль постарается «выжать максимум» из новых технологических возможностей и перспектив, сомнений не вызывает.

Но при решении этой задачи и возникнут, как представляется, серьёзные проблемы и трудности. Связаны они будут с тем, что новые технологии радикально перестроят реальность, глобально изменят её конфигурацию и потребуют от традиционных идей и принципов фундаментальной ревизии и модернизации. Общепризнанные аксиомы и принципы – в том виде, в каком они существуют сегодня, – окажутся не пригодными для интеграции в мир будущего. Точно так же, как уже к середине ХХ века потребовалась серьёзная новая интерпретация идей, возникших всего лишь несколькими десятилетиями раньше, ближайшее будущее потребует от настоящего аналогичных изменений. В ином случае, имеющееся культурное наследие неизбежно превратиться в музейные экспонаты, стремительно теряющие связь с жизнью.

В современном контексте неолиберализму и близким ему движениям, требующим осуществления глобального разрыва с прошлым, как правило, противопоставляется консерватизм. Но в перспективе появления новых технологических новаций сама идея консерватизма стремительно теряет эмпирическое наполнение, если, конечно, не сводить его исключительно к практике запретов. Но в этом случае консерватизм будет обречён.

Через несколько десятилетий мир будет меняться столь стремительно, что любая попытка «законсервировать» этот процесс будет вступать в глобальное противоречие с реальностью. Само явление под названием «консерватизм» в такой ситуации окажется значительно более проблематичным и уязвимым, чем сегодня.

В этом контексте термин «традиционализм» выглядит более реальным, приближенным к непосредственной жизни. В отличие от консерватизма, по определению стремящегося к ограничению процесса, задача традиционализма будет связана с приданием процессу вектора, который хотя бы по ряду параметров соответствовал бы развитию традиции на предшествующем этапе. Не запрещать, а направлять. Именно такой должна стать суть нового традиционализма.

Ситуация имеет все шансы стать парадоксальной: традиционализму придётся пересмотреть свои представления о прошлом и о том, чем является традиция сама по себе. В рамках задачи упорядочивания будущего традиционализм неизбежно столкнётся с необходимостью создать новое понимание прошлого. И это новое понимание прошлого будет вынуждено создаваться в кратчайшие сроки и при помощи методов, которыми до этого пользовался не консерватизм, с которым традиционалистское восприятие связано органически, а идеологии модернистского типа. Говоря по-другому, прошлое будет глобально переосмыслено и переформатировано, и осуществлять этот процесс будет именно традиционализм. Хотя бы потому, что для неолиберальной идеологии прошлое уже сейчас обладает крайне незначительной ценностью, а в дальнейшем она постарается вообще избавиться от его присутствия в современности. Задача традиционализма в этой ситуации будет сводиться к принципу: спасти что можно, или – спасти хоть что-то.

Это предполагает, в частности, переосмысление феноменов, понимание которых сегодня кажется самоочевидным: «семья», «религия», «общество», «народ», «государство», «культура», «искусство» и т.д. По сути, новые технологии изменят саму структуру картины мира. Соответственно, всё, что присутствует внутри этой картины, неизбежно обретёт новые значения.

Если развитие технологий будет продолжаться, что очевидно, а скорость такого развития увеличиваться, то история в её сегодняшнем, «классическом» понимании доживает последние десятилетия. И будущее столкновение традиционализма со своими идейными противниками неизбежно будет включать в себя «битву за историю» – за возможность сохранить саму идею историчности.

Невозможно предсказать характер грядущих технологических изменений подробно и точно. Контуры будущего моделируются очень приблизительно, исходя из тех тенденций, что мы наблюдаем в настоящий момент. И эти тенденции свидетельствуют, что новая реальность будет опираться на дальнейшее, интенсивное развитие компьютерной техники. В этой связи интересно послушать, о чём говорят специалисты этой отрасли.

Сегодня одной из активно развивающихся сфер компьютеризации является сфера компьютерных игр. В значительной степени оценка важности этой сферы оказываются в плену стереотипов, созданных «классической» трудовой этики, для которой любая игра была антитезой трудовой деятельности и, вследствие этого, характеризовалась как нечто несерьёзное, несущественное. Но современные компьютерные игры уже не позволяют говорить о себе как о чём-то несерьёзном и второстепенном. Сегодня – это новый вид искусства. Уже появление кино подсказывало, что новое искусство будет формироваться в тесной связи с технологиями, и компьютерные игры этот тезис в очередной раз подтверждают.

Но такая связь между эстетикой и техникой не является односторонней. Художественные задачи стимулируют появление новых технических решений. Из сферы художественного творчества эти решения «растекаются» по другим сегментам социальной и культурной жизни, способствуя её целостной модернизации.

В этом контексте программные высказывания ведущих разработчиков компьютерных игр обладают эффектом, который можно определить как «удвоенное авторство». С одной стороны, автор высказывания говорит от имени игровой индустрии, но, с другой, он озвучивает точку зрения технологического прогресса как такового, чьи масштабы – актуальные и потенциальные – превосходят любую специализированную деятельность. Безусловно, эта сфера не монополизирует всю сферу развития компьютерных технологий, точно так же, как прогресс компьютерных технологий не тождественен техническому процессу в целом. Но можно предположить, что компьютерные игры станут одним из главных локомотивов, проторяющих путь в новую компьютерную эру.

25 января на Интернет-ресурсе «Cybersport.ru» были напечатаны фрагменты интервью главы компании «Valve» Гейба Ньюэлла, которое он дал новозеландскому каналу «1 NEWS». Основное время своего выступления Ньюэлл посвятил теме дальнейшего развития компьютерных игр и, соответственно, связанных с ними технологий. Этот процесс, с его точки зрения, предполагает интенсивное развитие нейрокомпьютерных интерфейсов (НКИ).

Сама идея нейрокомпьютера сформулирована достаточно давно. Термин появился ещё в восьмидесятые годы. И нельзя сказать, что к настоящему времени эти технологии достигли ошеломляющих успехов. Сегодня нейрокомпьютер – это скорее горизонт наших возможностей, нежели реальность. По крайней мере, программисты ожидают от неё значительно больших результатов, в сравнении с тем, что она даёт в настоящее время.

Но целью Ньюэлла не являлась общая оценка положения дел в этой сфере. Ньюэлл постарался рассказать о том, как НКИ будут использоваться в игровой  сфере и какие изменения, благодаря этому, в данной сфере произойдут.

В качестве примера действий НКИ Ньюэлл обратил внимание на нейрошлем «Galea», представленный компанией «OpenBCI» в 2020 году. Главной особенностью этого устройства, созданного в качестве дополнения очков виртуальной реальности, является способность «считывать и визуализировать мозговую деятельность пользователя».

На первый взгляд, до появления нейрошлемов как массовой продукции ещё достаточно далеко, но это предположение опирается на интуицию и эмоции, нежели на математические расчёты. «Далеко» – это всего лишь аналог метафоры, указывающей не столько на реальную скорость перемен, сколько на нашу готовность их принять.

Развитие нейротехнологий в компьютерной сфере в последние годы ускорилось. И исследования, направленные на создание устойчивой связи «мозг – машина», становятся всё более многочисленными и результативными. Так, например, уже после интервью Ньюэлла в Сеть проникла информация о том, что некая индийско-нидерландская исследовательская группа создала технологию, распознающую песню, прослушиваемую человеком, на основе анализа его нейрофизиологической активности. И если полученные результаты будут окончательно подтверждены, а статья на эту тему уже появилась на научных информпорталах,  то путь к «считыванию» эмоционального состояния человека не такой уж и длинный.

Как пишет «Cybersport.ru», «Ньюэлл уверен, что у НКИ большое будущее, ведь считывание сигналов мозга позволит разработчикам лучше определять, какие эмоции испытывает игрок, и узнать, когда ему весело, страшно, грустно или скучно». Но это будет лишь первый шаг в развитии нейрокомпьютерных технологий. За ним последуют другие: «с помощью специальных VR-шлемов и технологии нейрокомпьютерных интерфейсов можно будет передавать информацию напрямую в человеческий мозг, минуя «несовершенные девайсы» вроде глаз, ушей или рук, которые есть у человека от природы». А после этого можно будет говорить о влиянии НКИ и на другие чувства человека, и ставить вопрос о регулировании психологического состояния субъекта в целом (программирование сна, снижение уровня тревожности и т.д.)

В данном случае Ньюэлла интересует почти исключительно игровая сфера, и появление новых нейрошлемов он связывает именно с играми. Отдельные высказывания сегодня кажутся откровенно экстравагантными: «Со временем мы сможем заставить человека почувствовать боль от ран, которые его персонаж получил в игре. Однако это очень сложная тема, которую стоит обсуждать отдельно». Но присутствуют и выводы общего порядка: «Качество картинки, которую мы сможем передать в мозг с помощью НКИ, превзойдет все ожидания пользователя. Уровень «как в реальной жизни» перестанет быть мерилом качества графики. Реальный мир покажется плоским и размытым в сравнении с тем, что можно создавать в человеческом мозге».

Не надо обладать специальной технической подготовкой для того, чтобы осознать, что данный тезис выходит далеко за пределы компьютерных игр как вида искусства. Виртуальная реальность, следуя этой технологической логике, имеет все шансы масштабно интегрироваться в повседневную человеческую жизнь. И со временем она этой возможностью воспользуется.

А т.к. виртуальная эстетика не ограничена принципом реальности, а её образное наполнение не связано с конкретным местом и временем, у неё будут все шансы занять центральное место в человеческом восприятии.

Симптоматично, что Ньюэлл – не первый, кто озвучил данную идею. Ещё в прошлом десятилетии похожий проект появился в Китае. Но в том случае – без привязки к игровой деятельности. Большинство китайских городов не относятся к числу прекрасных мест на нашей планете. Авторы проекта предложили облагородить индустриальные панорамы посредством их виртуализации. Благодаря виртуальным очкам внешняя реальность дополняется компьютерной графикой, благодаря чему образы знакомых вещей начинают представать в новом, эстетизированном виде. Так, например, если без очков вы регулярно наблюдали из своего окна городскую свалку, органично дополняемую облаками смога на горизонте, то благодаря такой эстетизации у вас появится возможность видеть из того же окна прекрасный сад с разноцветными облаками и фантастическими птицами, летящими по необычно синему небу.

Такая технологическая новация оказывается слишком привлекательной, что делает её реализацию лишь вопросом времени. А какими средствами она будет осуществлена (шлемы, чипы или что-то другое) с этой точки зрения – не принципиально.

Открытым остаётся вопрос о последствиях такого преобразования мира.

Продолжение следует.

Сергей Иванников