Доклад прочитан 26.11.2020 на международной онлайн-конференции «Религиозный экстремизм и права человека», организованной Межпарламентской комиссией по правам человека фракции «Альтернатива для Германии» в бундестаге при участии Фонда развития институтов гражданского общества «Народная дипломатия», Европейской христианской коалиции и Международного центра изучения Евразии ICSE

Уважаемые коллеги! Огромное спасибо всем выступавшим, с интересом прослушал ваши доклады. Также благодарю всех, кто участвовал в подготовке этой конференции. Вы сделали большую и важную работу, преодолевая все сложности и превозмогая наступающий коронавирус.

Тема моего выступления — «Экстремизм как контрпросвещение» — может показаться чересчур общей и теоретической. Особенно в том, что касается второй её части — слова «контрпросвещение». Вместе с тем, за то время, что мне отведено, я надеюсь показать, что идеи Просвещения сегодня — это не только вопрос исторической науки или философии, но актуальное и востребованное средство противодействия религиозному и политическому экстремизму. Я расскажу об общем положении дел в интересующем нас контексте, об истоках радикализма и экстремизма, о понятиях Просвещения и контрпросвещения — и о том, как это всё сосуществует в текущей социальной реальности.

Итак, общее положение дел сегодня многими комментаторами характеризуется как кризис. Это слово мы слышим постоянно и в разных контекстах. Говорят об общемировом кризисе, например кризисе глобализации или кризисе в связи с пандемией COVID-19. Говорят о более локальных кризисах, например кризисе мультикультурализма в странах Запада. Говорят о страновых кризисах — от США до Белоруссии или Молдавии. Говорят также и о кризисах иного порядка — морали, семьи, религии, ценностей. Если мы возьмём более широкую историческую перспективу, описываемую в учебниках, то с самого начала XX века каждое, абсолютно каждое десятилетие описывается как кризисное. Если вокруг бушует кризис вот уже 120 лет или около того, трудно сохранить душевное равновесие. С другой стороны, можно ведь и перестроиться на новый стиль жизни и воспринимать перманентный кризис как новую норму.

Здесь мы видим принципиальное психологическое расхождение в способах реагирования на нестабильность вокруг. Кто-то пойдёт вперёд и найдёт новые возможности в современности, а кто-то объявит, используя слова Юлиуса Эволы (Julius Evola), революцию против современного мира — мира, стоящего на руинах всё более великого прошлого. Распад старых политических и мировоззренческих систем неизбежно приводит к реакции. Так, распад континентальных империй по итогам Первой мировой войны дал дорогу массовым тоталитарным утопиям в Германии, России, других странах. Эти новые политические движения давали своим адептам не только чувство физической защищённости, но и новый мировоззренческий фундамент — где-то апеллирующий к прошлому, где-то футуристичный, но всегда связанный с радикальным переустройством современности.

Фрагментация Советского Союза, когда люди лишились одновременно не только государства, но и идеологии, пускай спорной, привёл и к пробуждению интереса к национально-религиозному опыту, но также и к альтернативным религиозным системам. Столкновение архаики, модерна и, наверное, постмодерна приводит к разным последствиям, в том числе болезненным. Так происходит и в странах ислама — некоторые из них переходят в категорию, по Хантингтону (Huntington), «разорванных» (torn) или «колеблющихся» (swing) государств — где сосуществуют параллельные сообщества с противоположными взглядами. Перспективы массовой инокультурной миграции из данных регионов в страны Запада вызывают тревогу из-за возможности этноконфессиональной фрагментации соответствующих государств.

Нельзя сказать, что кризисы 2020 года могут как-то сравниться с политическими землетрясениями столетней давности, Наполеоновскими войнами или, например, Тридцатилетней войной. Вместе с тем кризисы современности могут восприниматься именно так. Связано это со многими факторами — от специфики работы масс-медиа до фиксируемого социологами глобального повышения ценности человеческой жизни. То, что сегодня 7.7 миллиардов жителей земли остались живы и в целом неплохо себя чувствуют, не является новостью. А то, что где-то совершено преступление на расовой или религиозной почве, произошёл теракт — это новость. А завтра будут другие новости — и другие поводы для беспокойства.

Жизнь кажется всё более хаотичной, неопределённой, ускользающей. Появляется, как назвал это Мирча Элиаде (Mircea Eliade), «ностальгия по истокам» — прошлое кажется понятным и комфортным, хотя такая ретроспектива может быть сколь угодно неточной. Настоящее и будущее — сложны и непредсказуемы. Или всё-таки к текущей действительности можно подобрать какой-то универсальный ключ? Быть может, хаотичность мира — вещь кажущаяся, мнимая, навязанная теми могущественными силами, которые хотят скрыть от нас истину? Этими силами могут быть и государства, и корпорации, и идеологии, и религии. Может быть, невольными сторонниками этого заговора становится большинство ваших собственных сограждан и единоверцев, которые не желают «возвращаться к истокам», но бездумно плывут по течению современности?

А что есть современность? Как и было сказано: падение нравов, индивидуализм, секуляризм, мелкобуржуазные ценности, всеобщая свобода и открытое обсуждение любых вопросов. Для кого-то это — естественное развитие идей Гуманизма и Просвещения, но только не для того меньшинства, о котором идёт речь. Общепринятые формы политики и религии их отталкивают, кажутся лживыми и пустыми. Но у них уже есть ключ к радикальной трансформации реальности!

Один из самых известных «законов Мёрфи» (Murphy’s Law) гласит: «Любая, даже самая сложная, проблема обязательно имеет простое, легкое для понимания — и неправильное решение». Это подходящая формула для обозначения радикализма в самых разных сферах. Есть только две точки зрения — моя и неправильная. Диалог невозможен. Мир чёрно-белый, без оттенков. Одним доступна истина, а другие отказываются её признавать. С ними надо что-то делать. Проповедовать или воевать? И то, и другое. Воевать даже проще, ведь оппонент не будет задавать неудобных вопросов.

Обычно термины «радикализм» и «экстремизм» мы употребляем как синонимы. Принципиальным отличием, как мне представляется, является то, что радикализм относится скорее ко внутренней сфере, к формам мышления и мировоззрения. Радикализм вполне может быть кантовской «вещью-в-себе» — все мы можем быть в чём-то радикалами, при этом оставаясь полноценными членами общества, даже если не разделяем какие-то его ценности. Экстремизм же — это уже про действия. Нельзя быть «экстремистом-в-себе», экстремизм — это всегда феномен, внешнее проявление радикального субъекта, напрямую направленное на окружающих.

Современный экстремизм, что религиозный, что политический, во многом парадоксален. Отрицая современность, прогресс, идеи Просвещения, он пользуется всеми достижениями модерна — гаджетами, супермаркетами, электричеством, самолётами, интернетом, стиральными машинами, а в демократических странах — ещё и свободой слова. Той самой свободой, которую экстремисты ненавидят. В чём-то современный экстремизм, конечно, схож с массовыми тоталитарными движениями ХХ века. Но по факту сегодня, как правило, речь идёт о небольших группах или отдельных радикализированных индивидах, которые убеждены, что за ними — целая армия. Здесь впору вспомнить концепцию Бенедикта Андерсона (Benedict Anderson) о «воображённых сообществах» (imagined communities).

Все знают максиму Рене Декарта (Rene Descartes) «cogito ergo sum»: мыслю, следовательно, существую. Эта кажущаяся самоочевидной идея, наверное, один из краеугольных камней того комплекса концепций, которые мы называем Просвещением (с большой буквы). Существует более широкая цитата, принадлежащая, правда, уже не Декарту, а Антуану-Леонарду Тома (Antoine-Léonard Thomas): «Я сомневаюсь, следовательно, мыслю — я мыслю, следовательно, существую». Идеи Просвещения и Гуманизма, в которых мы, сами часто того не рефлексируя, живём — они именно про это. Они про убеждённость в познаваемости мира, истории, общества, самих себя и даже самых потаённых объектов нашей души, включая ценности и религиозную веру. Экстремизм же — это про отрицание множественности, про ненависть к равному диалогу людей с разными взглядами, про финальные метафизические истины о мире, обществе и Боге. Если ты не согласен, ты не просто оппонент, ты враг. Это иная категория. Просвещение же исходит из того, что именно при столкновении в споре различных точек зрения, высказываемых разумными людьми, может родиться что-то новое и лучшее. Просвещение и Гуманизм по определению верят в человека, хоть и понимают его ограничения.

Отношения гуманизма с христианством парадоксальны. Сегодня говорят о христианском гуманизме, хотя исторические философы-гуманисты более чем критично относились к официальным формам религии. Трансформация идей — это нормально. Одни идеи сходятся, другие расходятся, они имеют свою внутреннюю логику. Скажем, в XIX веке национализм и либерализм значили примерно одно и то же. Сейчас сложнее.

Итак, Просвещение и Гуманизм — это не про финальный ответ на метафизические вопросы, а про общественный договор, где возможно и даже желательно сосуществование разных точек зрения. Экстремизм фундаментален, будь то религия или политика, а Просвещение и Гуманизм — это что-то неоконченное и априори не-окончательное, находящееся всегда в процессе становления в хаотичном мире. Даже принимая тезис Томаса Гоббса (Thomas Hobbes) о «войне всех против всех», Просвещение уточняет, что, используя разум, люди могут прийти к согласию о мирном общежитии. Кстати, получается довольно неплохо. За последнее столетие средняя продолжительность жизни на планете увеличилась в два раза, а население— практически в четыре. Крайняя нищета стала редкостью, а среднее образование — фактически всеобщим. Эта статистика не бьётся с пророчествами о наступлении Последних дней.

Завершая выступление, подчеркну, что идеи прошлого иногда возвращаться. Правда, нынешнее общество серьёзно отличается от того, что было сотню или тысячу лет назад. Да и сами идеи меняются — сегодня нетерпимости противостоит не другая нетерпимость, но Просвещение. Монологу противопоставляется диалог. Чёрно-белой картине мира противопоставляется мозаичность. Действительно, доброе просвещённое слово само по себе не всегда действенно. Но в таких случаях уже следует подключать спецслужбы.

Станислав Бышок, к. полит. н., сопредседатель Гражданской инициативы “Союз”